В пентхаусе тихо, когда я просыпаюсь. Ни шагов в коридоре, ни приглушённых звуков утренних сборов Нейта. Только гул системы климат-контроля и отдалённый пульс города внизу, живущего своей жизнью, не подозревая о двух людях, запертых в стеклянной башне, вращающихся друг вокруг друга, словно умирающие звёзды.

Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, отмечая боль в теле. Синяки со склада пожелтели. Те, что появились прошлой ночью, свежее — отпечатки пальцев на бёдрах, чувствительное место на шее, где его рука слишком сильно надавила. Доказательства того, что мы делали. И того, что я пыталась сделать потом.

«Очевидно, что настолько».

Я жмурю глаза, отгоняя воспоминание о его лице, когда я это сказала. То, как что-то закрылось за его глазами, словно дверь захлопнулась. Я пыталась причинить ему боль. Напомнить нам обоим, что я не та женщина, какой он меня считал — что я оружие, как и он, а у оружия нет права на чувства.

Но правда ещё уродливее.

Правда в том, что я хотела его прошлой ночью. Не из-за плана побега. Я хотела его, потому что какая-то сломанная часть меня всё ещё верит: если мы будем достаточно часто прикасаться друг к другу, заниматься сексом, может быть, мы сможем вернуться к тому, что было в Монтане. Может быть, сможем притвориться, что ничего не было.

Очевидно, я тоже чертовски глупа.

Я переворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди, будто стараясь стать меньше. Это худший сценарий.

Я прокручивала его в голове тысячу раз со времён обучения — что происходит, когда шпион раскрыт. Протокол ясен: отрицать всё, защищать сеть, держаться как можно дольше, пока твоя команда не извлечёт или не устранит угрозу. Ты не ломаешься. Ты точно не признаёшься. Ты выдерживаешь всё, что они делают, потому что миссия важнее любого отдельного оперативника.

Но протокол никогда не учитывал этого.

Он никогда не учитывал влюблённость в цель.

Никогда не учитывал, как его лицо искажается, когда он понимает, что всё, во что он верил, — ложь. Как в его голосе появляется надлом, когда он спрашивает, было ли хоть что-то настоящим, и я знаю, что ответ причинит ему ещё большую боль.

Никогда не учитывал моё слабое маленькое сердце.

«Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать».

Эти слова эхом отдаются во мне, острые как бритвы. Он произнёс их как признание, словно стыдился обоих вариантов одинаково.

И самое ужасное, то, что заставляет меня хотеть кричать в дорогую египетскую хлопковую наволочку, — я полностью его понимаю. Потому что чувствую то же самое. Это невозможное притяжение между желанием убежать и желанием остаться. Между знанием, что я должна ненавидеть его за то, что он держит меня в плену, и пониманием, что я заслуживаю гораздо худшего обращения.

Он был нежен по-своему. Заботился о моих ранах. Кормил меня, даже когда я не хотела. Постирал мою окровавленную одежду и аккуратно сложил. Это почти благородно.

А потом трахал меня так, словно пытался сломать нас обоих.

Я уже не знаю, какая версия его настоящая. Может быть, они обе реальны. Может быть, в этом и проблема.

Он продолжает спрашивать о Марше. О том, что я слышала на складе. О связи между «Глобал Динамикс» и Козловым.

И я продолжаю молчать. Я хочу рассказать ему, правда хочу, чтобы он знал столько же, сколько и я, но я знаю, что произойдёт, если сделаю это сейчас, когда он в таком состоянии. Если расскажу ему о том, что записала — о торговле людьми, «субъектах», упоминаниях о переносе сознания, — он сделает что-нибудь глупое. Он устроит разборки с Джулией. Он пойдёт за Маршем. Он попытается разрушить всю эту гнилую структуру изнутри, но они увидят его за километр.

И тогда они сбросят его настройки. Или убьют. Или превратят в то, чем должен быть «Парагон».

Я не могу этого допустить.

Пока нет.

Поэтому я молчу. Позволяю ему думать, что я защищаю УСО, защищаю миссию, хотя на самом деле я защищаю его от него самого. От правды, которая может сломать его сильнее, чем моя ложь.

«Можешь говорить себе это, но ты всё равно дура», — думаю я. Он заслуживает знать, на что способны его работодатели. На что способна система, частью которой он является.

Но заслужить что-то и выжить с этим — разные вещи.

Пока что я держу рот на замке.

Я медленно сажусь, проводя руками по лицу. Чистая одежда лежит на комоде аккуратной стопкой, где он его оставил. Мой бюстгальтер и бельё, выстиранные и сложенные руками человека, который мог бы без усилий раздавить мой череп.

Что мы делаем?

На этот вопрос нет ответа. Или есть слишком много ответов, и все они ужасны.

Я думаю о том, что могло бы быть. В другой жизни — где я не была бы агентом, где он не был супергероем, где мы встретились бы в кофейне или книжном магазине как обычные люди — может быть, у нас могло бы быть что-то настоящее.

Что-то, не связанное с ложью, миссиями и постоянной угрозой насилия и предательства.

В той жизни я могла бы рассказать ему о своём яде.

Эта мысль появляется прежде, чем я успеваю её остановить, и приносит такую острую волну горя, что перехватывает дыхание.