Это знание наполняло меня не восхищением, а ужасом. Такая сила сделает её мишенью — желанной добычей. А где-то в самых тёмных уголках моей души гноился ещё более глубокий страх: Бальтазар — любовь, которую я так и не смогла похоронить, — придёт за ней. Он увидит её потенциал, её силу и полюбит её сильнее, чем когда-либо любил меня. Я не могла этого допустить.

Я похороню её дар, прежде чем позволю кому-либо её забрать, даже если ради этого придётся уничтожить то самое, что делало её особенной.

Джек повернулся ко мне, глаза горели почти безумным восторгом, дыхание было быстрым и прерывистым.

— Это чудо! — прошептал он. — Она Рождённая временем! Она может путешествовать во времени!

Мне захотелось заставить его замолчать, сжав руками его горло.

— Твоя теория ошибочна, Джек, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — И если ты сейчас же не заткнёшься, то пожалеешь.

Воздух словно сгустился, когда угроза повисла между нами. Его восторг угас.

Господи, я опять это сделала.

При мысли о том, во что я превратилась, сердце сжалось — я оказалась в ловушке рядом с Джеком, мужчиной, на которого едва могла смотреть. Мне удалось оставить Эмили с Филипом. Но на этот раз я не могла сбежать. Не с этим ребёнком. Не с этим мужем.

Если мне не удастся и дальше ублажать Джека, если с ребёнком что-нибудь случится, Учёный найдёт меня. Зара будет охотиться на меня словно на добычу. А Бальтазар… он уже был где-то там. Тень на краю судьбы, выжидающая момента для удара.

И в глубине души я знала — я только что зажгла сигнальный огонь.

Все наблюдали за мной.

Я взглянула на Джека.

— Прости, милый. — Слова оставили во рту горький привкус. Никогда в жизни я не извинялась столько, сколько приходилось извиняться перед Джеком. Я чувствовала себя марионеткой — невидимые нити дёргали меня, заставляя плясать по чужой воле. — Но мы больше никогда не будем говорить о твоих теориях. Путешествия во времени, кинжал Луны… Всё кончено. С меня хватит.

Джек склонил голову набок, внимательно разглядывая меня.

— Чего ты так боишься?

Я закрыла глаза. Господи, как же мне хотелось ему рассказать. Хотелось выкричать всё это в пустоту. Но я не могла. И не собиралась.

— Я просто устала, — сказала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом.

— Послеродовая депрессия, — мягко произнёс он, кивая так, словно всё понимал. — С этим можно обратиться за помощью.

Помощь? От того, что меня преследовало, никакой помощи не существовало.

Его взгляд опустился на мою набухшую грудь.

— Ты будешь кормить её грудью? — спросил он, дрожа от хрупкой надежды.

Я бросила на него взгляд.

— Нет. Ты сказал, что будешь помогать. Ты хотел этого ребёнка. Вот и корми её смесью.

Малышка зашевелилась у него на руках, крошечные ладошки сжались в кулачки, она задёргала ручками и ножками, а плач становился всё громче.

— Но она голодна уже сейчас, — взмолился Джек, разрываясь между желанием послушаться меня и успокоить дочь. — Ты должна её покормить, хотя бы пока мы не доберёмся домой.

Я стиснула челюсть и протянула руки к ребёнку, которому до сих пор даже не дала имени. Она присосалась к моей ноющей груди, ослабляя болезненное давление, но я ничего не чувствовала.

Ни тепла. Ни привязанности. Ни любви.

Только пустоту.

Вернувшись домой, я сидела на кухне и без всякого желания ковыряла вилкой готовый салат, который мы прихватили в продуктовом магазине. Аппетит полностью исчез.

— Мне нужно увидеться с Ли, — бесстрастно сказала я.

Джек взглянул на меня, покачивая малышку у себя на плече.

— Ты хочешь увидеться с Ли? Зачем?

— Мы должны рассказать ему о ребёнке. Он заслуживает знать.

Его лицо исказилось от разочарования, а взгляд обжёг меня словно раскалённые угли. Голос стал резким и обвиняющим.

— Как скажешь. Кто-то ведь должен заботиться о нашем ребёнке, и, похоже, теперь это я.

Он качнул её чуть сильнее, чем следовало, но она не заплакала. Наоборот, тихо заворковала, на удивление спокойно чувствуя себя в его грубоватых объятиях.

По крайней мере, я подарила своим детям отцов, которые хотели о них заботиться.

Джек посмотрел на неё, и его лицо смягчилось от восхищения.

— Ей нужно имя. Что-нибудь красивое. Достойное её.

Малышка забулькала, размахивая крошечными ручками, словно всё понимала.

— Оливия, — внезапно сказал он. — Да, Оливия! Из «Двенадцатой ночи». Сильная. Независимая. Сложная. Точно!

Он поднял на меня сияющие глаза.

— Что скажешь, Алина? Назовём её Оливией?

Моё сердце дрогнуло. Это имя — её имя.

— Нормально, — безжизненно ответила я. — Мне всё равно, как ты её назовёшь.

Улыбка Джека стала шире.

— Мамочке всё равно, — пропел он.

Оливия радостно взвизгнула.

— Ей всё равно, — продолжил он, щекоча малышке животик. — Но я думаю, что это не так. Думаю, ей совсем не всё равно.

Он закружил её на руках и вальсом вышел из кухни, словно мы жили в каком-то счастливом сне.