Я моргал, пытаясь разогнать туман перед глазами, но веки скребли по ним словно песок по ободранному камню. Каждый мускул пронзила боль, когда я заставил себя подняться. Комната закружилась — жестокая карусель теней и расколотого света. Я, пошатываясь, двинулся вперёд, одной рукой цепляясь за край роскошного дивана, другой — за кофейный столик, и кое-как потащился через гостиную по истёртому ковру.

Что-то было не так. Очень не так.

Мысли путались. Что за хуйня была в том напитке? Во рту стоял вкус яда и сожаления.

— Алина! — позвал я, но голос вышел хриплым, едва громче рычания. — Алина! — Я попробовал снова, на этот раз громче. — Где ты, сука?

Мой голос заметался по дому, отзываясь эхом словно проклятие.

Подгоняемый яростью, я ворвался в одну комнату, затем в другую — обыскал весь первый этаж, потом поднялся наверх. Никаких следов. Ни намёка на её запах. Ни следа её тепла.

Только тишина.

Только грёбаная тишина.

Я пронёсся по дому словно сорвавшаяся с цепи буря. Опрокидывал мебель, выдёргивал ящики, вырывал одежду из шкафов и разбрасывал её по комнатам. Драгоценности сыпались на пол словно осколки предательства. Я крушил безделушки, разбивал стекло. Мне было плевать. Я хотел что-нибудь сломать. Хотел, чтобы весь мир горел вместе со мной.

— Где ты, Алина? — прорычал я, оскалив зубы. — Что ты натворила?

Каждая следующая комната казалась ещё более пустой, чем предыдущая. Стены насмехались надо мной. Её отсутствие насмехалось надо мной.

Я разрывал папки, разбрасывал бумаги, перерывал всё, что могло подсказать, куда она отправилась. Но всё было напрасно. Всё это — грёбаное ничто.

Ярость бурлила, закипая под кожей словно кислота. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвётся. Она исчезла.

И впервые за, казалось, целые столетия я не был уверен, что сумею её вернуть.

Я отказывался верить, что она действительно меня бросила. Но чёрное, разъедающее сомнение уже вгрызалось в мысли — дикое, неумолимое.

А что, если бросила?

Что, если я потерял её… навсегда?

Я опустился на пол главной спальни. Ярость покинула тело, сменившись тяжестью, которой я не мог дать названия. Кулаки сжались на половицах, последние остатки гнева угасали, оставляя после себя лишь оцепенение.

Она бросила меня.

Не просто ушла. Нет, она одурманила меня и отравила. Ускользнула из моих рук, не оставив ни следа, ни запаха, ни прощального слова.

И это уничтожило меня.

Твёрдый пол давил на позвоночник, пока я смотрел в потрескавшийся потолок. Я чувствовал каждую вспышку боли, пронзавшую тело, но ничто не могло сравниться с той болью, что разрывала меня изнутри. Там, где прежде жила уверенность, теперь зияла пустота.

Я верил, что она поклоняется мне, что я был её богом, её одержимостью, всем её миром.

А теперь?

Теперь я был всего лишь мужчиной.

Одиноким. Преданным.

Забытым.

Она пробила погребальный колокол по всему, что было между нами, а я даже не услышал его звона.

Я пролежал так, казалось, несколько часов. Время распадалось вокруг меня — слишком медленное и слишком быстрое одновременно. Тело болело не от ран, а от жестокого осознания, что я ей больше не нужен.

Что она ушла и даже не оглянулась.

В конце концов я со стоном поднялся, и каждое движение напоминало, что мир изменился без меня. Комната вокруг лежала в руинах — совсем как моё сердце.

Я двигался по дому словно призрак, каждый шаг давался с трудом, пока я брёл сквозь обломки всего, чем мы когда-то были. Вниз по лестнице. Через первый этаж. Туда, где меня ждал последний позор.

В подземелье.

Добравшись до смотрового окна камеры Малика, я замер.

Он всё ещё был жив.

По его избитому лицу текли слёзы, а в руках он держал окоченевшее, бледное тело Лейлы.

У меня перехватило дыхание.

Он так и не отпустил её.

Даже теперь, после всего… он всё ещё держал её в объятиях.

Пока я смотрел сквозь стекло, нежеланная вспышка сострадания пронзила грудь словно вилы. Малик выглядел сломленным — по-настоящему сломленным, — и на мгновение я его понял. Я знал эту боль — эту зияющую пустоту от любви к тому, кто оставил тебя позади.

Но затем из глубины поднялась ярость — стремительная и жестокая, затопив остатки жалости.

Я с размаху ударил кулаком по двери.

— Где Алина? Где эта грёбаная сука?

Малик повернул ко мне голову. Даже это незначительное движение, казалось, причиняло ему мучительную боль. Губы потрескались, лицо было бледным и измождённым, словно каждый вдох обжигал ему лёгкие.

— Полагаю, она тебя бросила, — прохрипел он. Его голос напоминал осенние листья, рассыпающиеся на ветру.

Костяшки побелели, когда я стиснул железные прутья.

— С какого хуя ты так решил?