Я открыла рот, чтобы проклясть её, чтобы пригрозить разодрать её лицо в клочья, — но было уже поздно.

Её рука метнулась назад и с силой ударила меня.

Боль взорвалась в лице словно огненная буря. Зрение раскололось. Деревья, небо, ручей — всё рассыпалось и погрузилось во мрак.

А потом осталась только тьма.

Я пришла в себя с раскалывающейся головой и плывущим перед глазами миром. Ничего не понимая, я обнаружила, что лежу на грубой постели в маленькой, тускло освещённой комнате. Воздух был густо пропитан запахами сосны и пыли. Я резко села — и тут же ахнула от боли, когда избитое тело запротестовало.

Стены были сколочены из грубых деревянных досок, покоробившихся и растрескавшихся от времени. Сосновый пол частично покрывали соломенные циновки, хрустевшие при каждом движении. Единственное окно — занавешенное рваной, покрытой пятнами шторой — пропускало внутрь тонкий болезненный луч света. У одной из стен стоял простой деревянный комод, на нём — фарфоровые таз и кувшин со сколотыми краями, вода в них была неподвижной и холодной.

Я застонала и рухнула обратно на набитую соломой подушку, поморщившись от её колючей поверхности. Ужас медленно растекался внутри словно кровь из раны. Это Зара принесла меня сюда? Неужели это новая камера для пыток? Новый ад, замаскированный под деревенский уют?

Не успела я придумать, как сбежать, дверь со скрипом открылась.

В комнату вошёл мужчина.

Я испуганно взвизгнула и сжалась в комок, каждый ушибленный нерв вопил от боли. Конечности едва слушались. Я была слишком изранена, чтобы драться, и слишком измучена, чтобы бежать.

Мужчина поднял руки, показывая, что не представляет угрозы.

— Здесь ты в безопасности. Тебя сильно избили. Кто это с тобой сделал?

Я не ответила — не могла. Во всяком случае, правду. И уж точно не собиралась давать ему понять, что понимаю его слова. Пока нет.

Он был высоким, лет тридцати, с потемневшей от солнца кожей и крепким телосложением человека, привыкшего к физическому труду, — широкие плечи, жилистые руки. Его глаза поймали скудный свет, и в них проступили бурные зелёно-голубые водовороты, словно море перед штормом. Каштановые волосы были зачёсаны назад со лба, подчёркивая резкие скулы и квадратную челюсть, покрытую щетиной. На нём была простая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами и поношенные сапоги, заляпанные грязью.

— Откуда ты? — спросил он. — Можешь назвать мне своё имя?

Его голос был низким и хрипловатым, но в нём чувствовалось тепло — мягкость, скрытая за этой грубостью.

— Non ti capisco (прим. пер. итал. — Я не понимаю тебя), — пробормотала я, глубже зарываясь в одеяло, мой голос едва можно было расслышать.

Он склонил голову набок, нахмурив брови и слегка поджав губы от раздражения. Уперев руки в бока, он разглядывал меня словно загадку, в которой недоставало половины строк.

— Хм-м-м, — промычал он, затем поднял палец и вышел из комнаты.

Я лежала, тяжело и прерывисто дыша, тело дрожало — я пыхтела словно сука во время течки, стыдясь того, насколько разбитой себя чувствовала.

Вернувшись, он принёс влажную ткань и фарфоровый кувшин. Он налил воду в таз, опустился рядом со мной на колени и смочил ткань. Осторожно отжал её, а затем протянул руку к моему лицу.

— Нет! — огрызнулась я, оттолкнув его руку с большей силой, чем сама от себя ожидала.

Он вздохнул, снова выдал своё «Хм-м-м» и опять исчез.

На этот раз, вернувшись, он держал в руке осколок зеркала. Не говоря ни слова, он опустился на колени и поднял его так, чтобы я могла увидеть себя.

Я ахнула.

Собственное отражение было почти неузнаваемым: синяки расцвели на щеках словно полевые цветы, нос и губы распухли и были разбиты. Тонкие порезы покрывали челюсть и шею, а от уха до ключицы тянулась длинная воспалённая рана. По её краям запеклась густая, липкая кровь.

Руки дрожали, когда я убрала с лица спутанные волосы, открывая весь масштаб повреждений.

И тут я увидела её — Лейлу.

Её лицо, обезображенное и искалеченное моими пытками, возникло в сознании словно призрак. А теперь… я выглядела как она. Я была ею. Эта агония. Это унижение. Этот первобытный ужас. Всё это теперь отзывалось в моём изломанном теле.

О Боже. Вот что она чувствовала перед смертью.

Меня захлестнула ярость — ослепляющая, раскалённая добела и не имеющая выхода. Я хотела кричать. Хотела что-нибудь разбить. Разорвать весь мир на части. Но я была слишком слаба. Мне оставалось лишь лежать, окутанная той самой болью, которую когда-то причиняла другим.

Мужчина снова смочил ткань, но затем замер и приподнял её, безмолвно спрашивая разрешения.

— Нет, — повторила я, на этот раз тише, мой голос едва превышал шёпот. Я отвела его руку, в моих избитых глазах стояли слёзы. — Я этого не заслуживаю.

Я не заслуживала доброты.