Это звучит почти как награда в лотерее: «Поздравляем, вы выиграли возможность не остаться на улице».

Илья сидит, чуть наклонившись вперёд, смотрит в одну точку куда-то в районе ручки на столе судьи.

— Загородный дом, участок… — продолжает она. — Оформляется в равных долях на детей: Жданова Елизавету Ильиничну и Жданова Артёма Ильинича. До достижения детьми восемнадцати лет распоряжение имуществом осуществляется по согласию родителей.

Дача. Та самая, про которую мама рыдала, когда мы решали её продавать, чтобы открыть мой салон. Потом, когда дела пошли, мы купили другой загородный дом — «для детей», как говорил Илья.

Теперь он действительно «для детей». Буквально.

— Автомобиль, — судья снова листает бумаги. — Переходит в собственность Ждановой Кристины Сергеевны.

Я невольно кидаю взгляд на Илью. Он чуть заметно кивает, не глядя на меня.

— Денежные средства на совместном счёте… — судья называет сумму, от которой у меня в груди холодеет. Да, я знала, но вслух это звучит по-другому. — Делятся поровну.

Поровну.

Компенсации, штрафы, моральный ущерб — ничего этого нет. Просто пополам.

— Обязательства Жданова Ильи Антоновича по выплате алиментов на содержание детей… — продолжает судья. — В размере…

Процент от его официального дохода получается солидный. С его зарплатой и дивидендами с ресторанов — дети точно не пропадут.

— Срок уплаты, порядок… всё понятно? — наконец поднимает на нас взгляд судья.

— Да, — говорит Илья.

— Да, — говорю я.

— Претензий друг к другу по имущественным вопросам не имеете?

Я на секунду закрываю глаза. По имущественным — нет.

— Не имеем, — отвечаю.

— Не имеем, — повторяет Илья.

И всё.

Пара подписей, сухое «брак расторгнут», печать — и двадцать лет жизни превращаются в несколько листов бумаги.

По дороге домой я ловлю себя на том, что автоматически думаю:

«Надо написать Илье, спросить, успел ли он поесть и предложить вместе сходить куда-то».

Потом вспоминаю: он мне больше не «надо».

В телефоне — его номер всё ещё под именем «Илья». Когда-то там были сердечки, смайлики, шуточные прозвища. Потихоньку превратилось в сухое имя и эмодзи с портфелем — «работа, обеспечение, глава семьи».

Я смотрю на этот контакт, стоя в лифте, и вместо того, чтобы удалить, просто меняю «Бывший».

Пускай будет просто «Бывший» без урод, предатель.

Человек, с которым у меня общие дети и общее прошлое.

Развод, если верить маме, — это всегда война.

— Ты что, с ума сошла? — орала она в трубку, когда я рассказала ей про предложения Ильи. — Квартира — вам? Дачу детям? Машину тебе? Это он так сказал?

— Так, — устало отвечала я.

— А бизнес?

— Его компания — его. Мой салон — мой.

— Деньги на счетах?

— Пополам.

— Алименты?

— По закону.

На том конце провода — возмущённый вдох.

— Ты должна его дожать! — Валентина Ивановна переходила на любимый тон «я лучше знаю». — Он тебя двадцать лет использовал, а теперь куклу себе нашёл. Пусть платит! Компенсацию морального вреда, долю в бизнесе, долю в даче, долю в…

— Мам, хватит, — перебила я тогда. — Я не хочу драться.

— Да ты не понимаешь! — кричала она. — Мужики только так и понимают! Пока их по карману не ударишь — они не люди!

И в чём-то, возможно, она была права.

Но у меня просто не осталось сил на войну.

И — как ни странно — Илья действительно повёл себя… честно.

Не по отношению ко мне как к жене, нет. Здесь молчаливый приговор уже вынесен.

Но как к матери его детей и человеку, с которым он прожил двадцать лет, — он не был уродом.

— Крис, — сказал он в один из наших редких спокойных разговоров, — я всё просчитал. Так будет правильно.

Мы сидели в кафе недалеко от суда, пили кофе.

Без ругани. Без объятий. Как два партнёра, которые в очередной раз обсуждают условия сделки.

— Квартира — вам, — говорил он, глядя в окно. — Я закрою ипотеку, чтобы вы спокойно жили. Дача — детям. Это было моё решение изначально — покупать её «на них».

— Машина? — уточнила я.

— Тебе, конечно. Ты их возишь, тебе нужно.

— Деньги?

— Логичные пополам. Мы их вместе зарабатывали.

— Илья, — тогда я впервые не выдержала. — Тебе не кажется, что это слишком… благородно?

Он усмехнулся уголком губ.

— Это не благородство. Это математика. Я хочу, чтобы ты и дети были в безопасности.

«В безопасности». Хорошее слово.

Прически, маникюр, букеты, кофе — всё это можно обсуждать потом, когда вопрос безопасности закрыт.

— И чтобы у нас не было войны, — добавил он. — Я этого не выдержу.

Я посмотрела на него тогда внимательно. Он действительно был уставший. Постаревший.

И в какие-то секунды мне казалось, что если бы не эта его «страсть» по имени Алина, мы могли бы сесть к психологу, к чёрту всё, и попробовать что-то починить.