— Ты её знаешь, — наконец произносит он.

Я усмехаюсь. Горько. Конечно, знаю.

Потому что в глубине души я знала это уже давно. Просто не хотела признаться себе.

— И это самое страшное, да?

Я произношу это вслух и чувствую, как горло сжимает так, будто меня душат невидимые руки.

Её зовут Алина.

Алина Сергеевна Котова — двадцать семь лет, длинные светлые волосы, бесконечные ноги, тонкая талия и трогательная татуировка маленького цветка за ухом.

Администратор его главного ресторана. Девочка, которая год назад приходила ко мне в салон за букетом «для мамы на день рождения» и смущённо спрашивала совета:

«Вы же с Ильёй давно в браке, правда? Он такой… ух. Я прямо теряюсь рядом с ним».

Девочка, которой я тогда с улыбкой сказала:

«Не волнуйся, он строгий, но справедливый. Работай хорошо, и всё будет нормально».

«Нормально».

Слово, которым сегодня всё ломается. А еще подвоха я не чувствовала хотя бы потому, что она ему не чужая по сути.

— Алина, — произношу я, не отводя от него взгляда. — Это Алина, да?

Он дергается, еле заметно, но этого достаточно.

Ответ я уже услышала.

Внутри — странная пустота.

Не рев, не истерика, не желание метать тарелки.

Просто пустота и очень чёткое понимание:

Моя прежняя жизнь закончилась. Только что. За этим столом, между уткой с апельсинами и бокалом испанского вина.

— Значит так, — говорю я неожиданно спокойным голосом. — Ты пожить отдельно хочешь — живи. Со своей страстью, своей жизнью и своими решениями. Но запомни, Илья Антонович: я не та женщина, которая будет стоять в углу и молча смотреть, как её выкидывают из собственной жизни.

Он смотрит на меня внимательно, как-будто пытается понять, насколько серьёзно я это говорю.

— Я всё оформлю, — говорит он после паузы. — Квартиру, деньги, алименты…

— Оформи, — киваю я. — Только не думай, что я буду приходить к тебе за крохами благодарности.

Я беру со стола коробочку с запонками и сжимаю её в руке так сильно, что картон начинает хрустеть.

— Эти оставлю себе, — тихо говорю я. — На память о том, как не надо верить в «и жили они долго и счастливо».

Он встаёт из-за стола.

Стул скрипит по полу, свечи дрожат от сквозняка, которого нет.

— Я поеду сегодня к Игорю, — говорит он, не глядя на меня. — Переночую у него. Завтра заеду за вещами.

— Как знаешь, — отвечаю я, чувствуя, что силы на исходе.

Он идёт в коридор, надевает пальто, шарф. Я слышу, как шуршит ткань, как щёлкает замок чемодана.

Я не иду его провожать.

Сижу на стуле, смотрю на свечи, на аккуратно разложенные приборы, на два почти пустых бокала.

Дверь хлопает. Тишина опускается на квартиру, как тяжёлое одеяло.

Я остаюсь одна.

С двадцатью годами брака, который закончился в один обычный будний вечер.

С запахом остывающей утки и женских духов, которые не мои.

С запонками в сжатой до боли руке.

И где-то глубоко-глубоко, под этим всем, под обидой, под шоком, под пустотой, тихо, почти незаметно, шевелится другая мысль:

Хорошо. Ты хочешь страсти, Илья Антонович? Посмотрим, что будет, когда ты начнешь гореть.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

Утро без Ильи выглядит иначе.

Сначала я не понимаю, что не так. Будильник звонит, как всегда, в семь. Тот же мелодичный тренькающий звук, который я терпеть не могу уже третий год, но всё никак не соберусь поменять.

Я по привычке тянусь рукой влево — к Ильиной стороне кровати — чтобы легонько толкнуть его:

«Вставай, у тебя через час встреча».

Рука натыкается на холодную, идеально ровную простыню.

Точно.

Его нет.

Картинка вчерашнего вечера накатывает сразу, без пощады: свечи, вино, запонки, его спокойное «ты мне наскучила».

Я лежу пару секунд, уставившись в потолок, и прислушиваюсь к себе. Ныть наверное грудь должна, сводить живот, глаза щипать от слёз… А я просто… пустая. Как будто внутри всё выжгло до пепла.

— Мам, будильник орёт, — стучит Лиза в дверь. — Нам в школу вообще-то.

Голос у неё сонный, недовольный, как всегда по утрам. В этом есть какая-то спасительная нормальность.

— Встаю уже, — отвечаю я и сажусь на кровати. Ноги холодные, пол кажется ледяным.

Дети. Сегодня надо говорить с детьми.

До вечера я живу на автопилоте.

Делаю бутерброды, наливаю чай, слушаю привычное утреннее ворчание. Лиза вечно не может найти вторую серьгу, Артём — зарядку от телефона.

— Мам, ну серьёзно, — закатывает глаза Лиза, — у меня нет времени разбираться, где мои джинсы.

— А если бы я умерла? — спрашиваю я вдруг, сама не понимая, откуда взялась эта фраза.

Оба замирают. Смотрят на меня, как на сумасшедшую.

— Чего? — хмурится Артём.

— Ничего, — мотаю головой. — Забудьте. Ваши джинсы в сушилке.

Я не говорю им ничего. Пока. Пусть идут в школу с чистой головой.