Мой преподаватель картографии называл этот участок Теневого Леса Валенорией — ярким пятном листвы, простирающимся на пять миль вдоль северо-западной окраины леса и выглядящим относительно неприметно на картах. И все же никто никогда не проходил через него напрямую. Люди здесь имеют обыкновение исчезать, их пропажи порождают сказки о вымышленных ядовитых существах и людоедских чертополохах, которые вызывают кошмарные колыбельные для детей. Мы с Соларой строили теории о черной дыре, скрывающейся внутри, которая засасывает все в свои глубины. А если не черная дыра, то, возможно, некий ужас в стиле Лавкрафта, крадущийся в тени и нетерпеливо поджидающий ничего не подозревающих прохожих, чтобы напасть, когда они не смотрят. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я быстро оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что мое воображение просто играет со мной шутки.

— Все целы и в сборе, — весело чирикает Максин, небрежно смахивая насекомое со спутанных волос и махая мне рукой. — Хотя есть проблема с отсутствующими клетками мозга Лили. Не то чтобы мы могли винить в этом шипы.

— Тьфу! Почему ты всегда такая… — Лили разражается, затевая с Максин спор, который, я уверена, довольно занимателен. Хотя у меня появляется подозрение, что птицам это не нравится, учитывая, как далеко разносится голос Лили.

Кстати о птицах: на бесконечных рядах извивающихся лиан сидят синие птицы и воробьи, колибри порхают возле цветущей жимолости, а розовые пионы пропитаны звездным светом. Малиновки вьют гнезда на тонких ветвях глициний рядом с вздувающимися от сока плодами. Но именно попугаи, кажется, действительно раздражены шумными голосами, учитывая, как они топорщат свои кроваво-красные перья и кричат на сучковатых ветвях, словно пуритане. Не то чтобы я могла их винить. Лили орет так громко, будто наложница, запертая в чайной чашке.

— С тобой все хорошо, Шей? — спрашивает Белла, когда Максин и Лили убегают вперед.

— Как никогда, — улыбаюсь я, притворяясь, что не страдаю от приступа дежавю. Этот участок леса выглядит ужасно знакомым, вплоть до замшелых корней деревьев и этих конфетных зарослей папоротников. Даже молодые деревца склоняются в мою сторону, словно узнают меня откуда-то.

— Я спрашивала не о шипе в твоем сапоге, — Белла улыбается без тени веселья. — Что случилось?

— Ничего не случилось. — Я выдергиваю шип, и сверчок рядом недовольно стрекочет. Белла бросает на меня строгий взгляд, давая понять, что не верит мне. Я громко вздыхаю. Я не знаю, что именно ищу. Маленький город, приютившийся в изгибах деревьев? Маленькие дети, выглядывающие из окон, чтобы получше разглядеть нас, их глаза яркие и пронзительные, как переливающиеся полосы солнечного света, проникающие сквозь полог? Что угодно, что предупредило бы меня, что там, впереди, не прячется какая-нибудь большая, жирная черная дыра, готовая засосать нас внутрь, как в тех колыбельных? Что-то, что могло бы освежить мою память, почему это место кажется таким знакомым?

Но я нахожу совсем не это. Вместо этого я нахожу единственную дверь, вырезанную в стволе дерева. Дверь, из которой выходит мужчина, из всех возможных вещей. На мужчине нет рубашки. Не то чтобы она ему нужна. Единственная его одежда — свободные брюки, низко сидящие на талии, окрашенные в пастельно-розовый цвет. Его уши гордо торчат из-под волос, которые аккуратно заплетены в две косы, спадающие на спину прядями лавандового и серебряного. О, и еще его великолепные зеленые глаза, напоминающие мне клевер весной. Как ему удалось заполучить глаза такого качества, выходит за пределы моего понимания.

— Это будет звучать безумно, — бормочу я, пристально изучая мужчину, когда он приближается. Его босые ноги хрустят по лесной подстилке, а его жемчужно-белая кожа переливается на фоне леса, как ледяной дождь. — Но я думаю, что была здесь раньше. Во снах.

Белла с беспокойством приподнимает бровь.

— Сджи ухн14, — говорит мужчина с наклоном головы, его зеленые глаза изучают меня с особой мягкостью, в которой можно утонуть. Вот оно. Его зрачки, должно быть, работают в тандеме с лесом, создавая ту самую печально известную черную дыру, которая засасывает людей в пучину и на смерть. Он собирается убить нас своей красотой, не так ли?

— Эскути аскари мар тасунни15, — говорит он, срывая ближайшую розу с колючего куста и протягивая ее мне в знак мирного дара.

Я беру розу, и мое дыхание перехватывает в горле.

Внезапно мир тает, и я смотрю на него.

— Августин, — шепчу я, когда он закладывает розу мне за ухо. — Тебя здесь не должно быть.

Августин оглядывается на незнакомый двор, где ярко-розовые и кружащиеся пурпурные цветы цветут под утренним солнцем. Некоторые из них блестят от росы после вчерашнего дождя, почти такие же красивые, как скворцы, чирикающие на деревьях. Я чувствую, что мы совершенно одни, не считая стража, стоящего у входа в замок, чей взгляд прикован к горизонту. Он еще не заметил, что Августин здесь. По крайней мере, пока. Но как только он заметит, начнется ад. Я чувствую это.

— Почему нет? — спрашивает Августин, скользя рукой по моей талии и притягивая меня ближе.