— Жаль? — выдавливаю я, но меня перебивает вкус сладкого дождя, ромашек и свежей земли. Эта часть леса покрыта изумрудно-зеленой листвой, пронизанной тусклым прозрачным светом. — Справа лес переливается оттенками бледно-зеленого, нежно-розового и бледно-лилового. Дикие плетистые розы и прекрасные шиповники опутывают стволы деревьев занавесом из колючих лиан, но их заглушают жимолость и колокольчики, которые вызывающе цветут вокруг них. Цикады стрекочут, сверчки гудят, и птицы беззаботно чирикают, создавая устойчивый ритм, от которого мое сердце бьется о ребра. Или, возможно, это просто бьющееся сердце леса. Животные поют.

Бззз. Бззз. Бззз.

Августин замедляет шаг у клумбы, где срывает бархатец с корня и рассматривает его.

— Под цвет твоих глаз, — говорит он, протягивая руку и закладывая цветок мне за ухо.

— Мои глаза серые, не золотые, — поправляю я.

— Они горят золотом, когда ты злишься на меня.

— Тебя действительно стоит распять, знаешь, — парирую я, хотя, признаться, мое настроение гораздо менее мрачное, чем раньше.

— Почему бы не сказать мне, что ты на самом деле чувствуешь? — усмехается он.

Сосредоточься, Шэдоу. Он всего лишь пытается завоевать твою любовь, чтобы снять это проклятие.

— Как насчет четвертования? Повешения на городской площади? — предлагаю я. — Или, по крайней мере, я бы хотела запустить в тебя парочкой помидоров. Может, стукнуть тебя по голове капустой. У тебя случайно нет запасного требушета7? Я бы хотела запустить целую армию капустных снарядов в твой дурацкий замок.

Он смотрит вверх на деревья и говорит:

— Капустный ливень определенно расстроил бы мою сестру. Она бы никогда этого не ожидала.

Я следую за его взглядом вверх и вижу ряд горящих фонарей, мерцающих вдоль ветвей над головой, все они освещают путь к двери, вырезанной в стволе дерева, которая, кажется, терпеливо ждет нас в конце тропы.

— Ты сказал, что привел меня сюда, чтобы уберечь от нее? — спрашиваю я, но Августин не отвечает. Вместо этого он берет меня за руку и тянет вперед, но наши шаги прерываются звуком, доносящимся из зарослей.

Сначала я думаю, что это тень или призрак тьмы, пришедший выгнать нас из леса. Но это женщина. Ее черты трудно различить под полуночными одеждами и черным капюшоном. Но ее глаза определенно видимы, они горят янтарным ярче любой смолы в лесу.

— Диер хейст якки сар ас8, — говорит она, снимая капюшон, открывая корону, сотканную из сосновых шишек, окунутых в блестки, и лепестков первобытного примула, которая покоится на горе густых каштановых волос. Она должна быть каким-то божеством, возможно, низшим демоном, судя по ее шелковисто-гладкому голосу и этим интенсивным глазам, которыми она меня изучает. По крайней мере, она точно не человек. И все же ее голос кажется таким знакомым.

Августин не вздрагивает. По крайней мере, не так, как я. Он выглядит привыкшим к тому, что странные женщины материализуются из ниоткуда. Я же почти спотыкаюсь о корень от страха, или споткнулась бы, если бы он не схватил меня за талию и не прижал к реальности, сжав мои бедра. Жар заливает мои щеки.

К первой присоединяется еще одна незваная гостья, когда я отталкиваю его. Она такая же загадочная, как и ее сообщница, прекрасный призрак в темных развевающихся одеждах с глазами холодными, как снег. На ее голове корона из замерзших фракталов, скрепленная кружащимися серебряными лепестками, запертыми во льду, их края острые, чтобы перерезать горло.

— Сжи ун, эскути аскари мар тасунни9, — мягко говорит она нам, позволяя ветру унести свои слова.

— Хейя сар нак сели10, — отвечает Августин с королевским кивком. Мое сердце почти перестает биться от звука его баритона и того, как эти слова так легко слетают с его языка. Мне следовало бы впечатлиться тем, что он знает другой язык, но правда в том, что я больше думаю о том, что еще может делать его язык.

Прекрати, Шэдоу. Он монстр, помнишь?

Женщины уходят в деревья, только чтобы появиться снова через мгновение, ведя за собой третью женщину, чья корона сплетена прямо из неба. Ее ободок слоится из облачного пуха и покрыт замерзшими каплями дождя, переливающимися авроровым светом. И еще ее волосы напоминают мне поле солнечных цветов весной.

— Что происходит? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Потому что даже в этом проклятом теплом лесу мои кости умудряются дрожать, когда я нервничаю.

— Шэдоу, познакомься с Королевами Урожая, — говорит Августин, указывая на незнакомок. Женщины кивают. — Они поклялись кровным договором защищать тебя, а в обмен я поклялся защищать их лес и все, что в нем обитает.

— Защищать меня от королевы? — Я смотрю на них в благоговейной тишине, каждая молекула моего тела гудит, будто меня подпитывают огнем и бензином. Если бы я хоть немного понимала, о чем, черт возьми, он говорит, возможно, я бы перестала дрожать.

Его глаза мягкие, как тающие ледники, с серебряными прожилками слез. Вид его так душераздирающе, мучительно красив и даже немного извиняюсь, что мой страх рассеивается, как ветер.

— Мне жаль, что я поставил тебя в такое положение, — говорит он, опуская голову в стыде. — Мне следовало держаться подальше. Мне следовало остаться в стороне.

Я сдерживаю желание растаять в его объятиях, в его голосе, в тепле, исходящем от его тела. В этом месте есть что-то такое знакомое, такое вневременное, такое манящее, что у меня начинает кружиться голова от эйфории.