«Просвещенный шкурный интерес», — задумчиво произнес Макс. Он взял ручку и задумчиво покрутил ее в пальцах. «За свою жизнь я вел несколько сотен подобных дел. Некоторым людям просто очень трудно понять, что другие люди вообще существуют. Что они реальны и имеют чувства и эмоции. Часто им требуется несколько столкновений с неприятными последствиями — со стороны законных властей или иных — чтобы они начали понимать, что им нужно изменить себя. То, как они относятся к другим людям». Он покачал головой. «Возможно, один из трех способен на это. Не уверен, что именно дает им силы сменить курс, но все начинается с подлинности. С искренности. А этот образ «дружелюбного метеоролога», который нацепил мистер Грегори, на искренность не тянет».

«Согласен», — сказал я. «Дело в том, что он по-прежнему придурок. Но он придурок, который в ужасе. И, по-моему, он влип по самые уши — до такой степени, что Джон Марконе лично попросил меня помочь ему стать честным».

Макс откинулся назад и прижал ладони к столу. «Боже мой. Этот человек опасен».

«Это можно сказать и про кое-кого еще в этой комнате», — заметил я. «Я у него в долгу. Ему это не по душе. Он использует эту ситуацию, чтобы свести счет».

«Использует — возможно, это ключевое слово?» — предположил Макс.

«Возможно», — признал я. «Думаю, Трипп всерьез пытается все изменить, просто он понятия не имеет, как это делается. Чтобы решить, как мне быть, я должен точно знать, во что и насколько глубоко он вляпался. А для этого мне нужен кто-то, кто сечет в законах».

«Думаю, я вижу общую картину проблемы, но я далеко не эксперт. Мне придется попросить Элоизу взглянуть на его бухгалтерские книги», — сказал Макс.

«Элоизу?»

«Судебный бухгалтер, на пенсии», — ответил Макс. «В свое время она упекла за решетку немало беспринципных дельцов». Он поднял письмо. «Но вот что я могу тебе сказать. Это письмо из офиса Констанс Абернати из Налогового управления».

Я покачал головой. «И о чем это говорит?»

«Мисс Абернати — своего рода… фанатичный борец. Она на дух не переносит тех, кто злоупотребляет законами о благотворительности ради наживы. Если она взяла мистера Триппа на мушку, а этот человек играл с законом, то с юридической точки зрения его дни сочтены».

Я нахмурился. «Она из «честных»?»

«В некотором роде», — подтвердил Макс. «На мой взгляд, она бывает излишне категорична и больше сосредоточена на успехе своих операций, чем на правосудии — или просто не всегда видит между ними разницу. Тем не менее, она честна, из нее получается отличный союзник и по-настоящему ужасный враг, о чем не понаслышке знают два бывших губернатора. Если твоя собственная бухгалтерия не идеальна, я бы хорошенько подумал, прежде чем переходить ей дорогу».

«О», — произнес я, вспомнив про свой старый носок, набитый украденными бриллиантами. «Хорошо».

Макс одарил меня сочувственным взглядом и вымученной улыбкой.

«Ты оказался в ситуации, когда не уверен, как поступить правильно — а это зачастую не так-то просто понять. И если ты решишь, что помочь ему — верный путь, то можешь огрести целую гору неприятностей».

«С «неприятностями» у меня проблем никогда не возникало», — иронично заметил я.

«Это я уже понял», — задумчиво произнес Макс. Он взял свой сидр и сделал долгий глоток. «Что же заставляет тебя хотеть помочь мистеру Грегори, если позволишь спросить?»

«Я же тебе говорил. Марконе…»

Макс предостерегающе поднял указательный палец. «Не это. Ты сам, напрямую, лично. Что заставляет тебя хотеть ему помочь?»

«Я еще не решил», — буркнул я.

Макс скептически вскинул бровь и склонил голову набок. «Прошлой весной ты был готов позволить ему отправиться на смерть, не вмешиваясь», — заметил он. «Что изменилось?»

«Он боится», — просто ответил я.

«И на то есть причины. Веские причины», — сказал Макс. «Но дело не в этом».

Я нахмурился. «Прошлой весной он был настроен на плохие поступки. Теперь он хочет делать хорошие. И он попросил меня о помощи».

«Ах», — сказал он очень мягко.

«И что это должно значить?»

Он печально улыбнулся, но взгляд его оставался добрым. «Я и сам разок-другой хотел верить, что искупление возможно». Он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе. «Ты ведь понимаешь, что, возможно, просто сражаешься с ветряными мельницами? Какими бы чистыми ни были наши намерения, мы не можем менять других людей. В конечном счете, выбор останется за ним, а не за тобой».

«Я знаю», — начал было я.

Но тут бассет-хаунд Пепперминт внезапно поднял голову с моей ноги и издал низкое, утробное рычание. В тот же миг волоски на моем затылке встали дыбом, а по позвоночнику скользнуло ледяное чувство первобытного страха, когда мои волшебные чувства уловили присутствие какой-то сверхъестественной опасности.

Пес пулей вылетел через собачью дверцу во двор, яростно заливаясь лаем.

«Что такое?» — выпалил Макс, выпрямляясь в кресле.

«Оставайся здесь», — рявкнул я и бросился во двор.