«Ох ты ж боже мой», — тихо выдохнула Медведь. Она на мгновение взяла его за запястье и тихо сообщила: «Лихорадка. Пульс сильный. Сердцебиение стабилизируется».

«Бэзил, — негромко сказал я, — как только мы уйдем, уберите здесь все с ребятами, ладно? Чтобы ни грамма этой дряни не осталось в замке. Соберите все, поднимите на крышу и сожгите как можно быстрее».

«Слушаюсь, мой лорд», — отозвался Бэзил, склонив голову, и в тот же миг начал погружаться в камень.

«Медведь, — скомандовал я, — отнеси его в лазарет».

«Конечно», — ответила она и подхватила Фитца так легко и бережно, словно он был младенцем.

Я тоже поднялся на ноги и выключил конфорку под безнадежно испорченными стейками.

«Передай Эстевесу, что я переношу крайний срок на завтрашнюю ночь», — произнес я тихо, чувствуя, как мой голос приобретает те самые нотки, от которых люди начинают бросать на меня нервные взгляды. «Назначим встречу на «час ведьм». Скажи ему, что если к тому времени у него не будет денег, я подожгу все, что ему принадлежит».

«Это разумно?» — спросила Медведь.

Я осторожно коснулся ладонью пылающего лба своего ученика.

«Это личное».

ГЛАВА 18

Всю ночь Фитцу было паршиво: он стонал и слабо метался в бреду. Из чрезмерной осторожности мы каждый час давали парню по глотку святой воды на случай, если в его животе остались какие-то частицы Таящегося. Медведь поставила ему капельницу с физраствором для восполнения потери жидкости и ввела через капельницу антибиотики, поскольку одному Богу известно, какую обычную заразу принес с собой Таящийся, когда попал в Фитца. Его стошнило еще пару раз, но уже без той черной жути, что впервые.

Небо начало светлеть, когда парень наконец угомонился, жар спал, и он провалился в глубокий сон от изнурения.

«Мне следовало сообразить самой, когда та ворона прорвалась в салон», — сокрушалась Медведь. «Но он ничего не сказал».

«Он новичок во всем этом», — ответил я. «Парень орал, махал руками, затаптывал птицу смерти. Машина неслась на полной скорости. Адреналин, неразбериха, страх. Что-то могло попасть ему в рот, а он и не заметил».

«Но я-то не новичок», — возразила Медведь. «Ваддерунг говорит, что это изъян в мышлении большинства валькирий. Мы решаем проблемы напрямую и склонны думать именно в таких категориях».

«Мы выжили. Значит, научимся», — подытожил я.

Медведь кивнула.

«Что сказал Эстевес?» — спросил я.

«Он будет», — доложила она.

Трипп тихо вошел в лазарет, неловко неся три чашки кофе. Он протянул одну Медведь, а затем мне. Его комната находилась прямо в конце коридора от лазарета, и он с беспокойством высунул голову, когда мы принесли Фитца.

Он провел здесь всю ночь и не проронил ни слова. Просто пошел и принес нам кофе.

Медведь отхлебнула свой и вздохнула. «Мне нужно подготовить кое-что к ночи. И себя в том числе. Тебе стоит поспать, Дрезден».

«Как только доктор Лакаль приедет», — пообещал я. «Майкл посидит с ним днем».

Медведь усмехнулась. «Ты ему еще даже не позвонил».

«Это же Майкл», — просто ответил я. Посмотрел на часы: полпятого утра. «Он встает через час. Тогда и наберу».

«Ясно», — сказала Медведь. Она встала и тихо вышла из комнаты.

Я сел в кресло у кровати Фитца и пил кофе. Я так вымотался, что он казался на вкус обычной горячей водой. Маятник механических часов на стене размеренно отсчитывал секунды.

Наконец Трипп заговорил.

«То, что случилось с парнем, случилось из-за меня», — сказал он. «Потому что на нем был мой костюм».

«Да», — подтвердил я.

Он с минуту смотрел в свою чашку.

«Боже», — выдавил он наконец.

Я хмыкнул, не зная, что тут еще скажешь.

«Я ничего не имею против парня. Или против тебя. Я никогда не хотел, чтобы кто-то пострадал», — сказал Трипп.

«Но они пострадали», — отрезал я.

Он поморщился. «Да уж».

«Послушай, Трипп», — устало сказал я. «В большинстве случаев вся эта хрень — вина того, кто ее совершил. В данном случае — Эстевеса и Таящегося. Это они навредили Фитцу. Но твои решения создали условия, при которых это стало возможным».

Он немного подумал и спросил без злобы: «Раз это сделали они, почему я тоже должен быть виноват?»

«Потому что ты не можешь изменить решения других людей», — ответил я. «Ты волен выбирать только за себя. И когда что-то идет наперекосяк, ты смотришь на ту часть дела, к которой приложил руку, признаешь, что мог поступить иначе, и даешь себе зарок не повторять этой ошибки в будущем».

Трипп переваривал это минуту. А потом сказал: «Если я тот, кто все запорол... значит, я и тот, кто может все исправить».

«Настолько, насколько это вообще можно исправить. Да», — подтвердил я. «Это не самый легкий взгляд на вещи. Это неуютно. Это унизительно. Это трудно. Но это чертовски полезно, чтобы сделать свою жизнь лучше. И жизнь людей вокруг тебя».

Трипп принял это к сведению и затих. Вид у него был подавленный.

«Я столько всего наворотил», — признался он.

«Ага».