— Но ты думала о своём муже, — говорит Лайла. — А я никогда не думаю о сексе с Гэри. Даже когда занимаюсь сексом с Гэри. Я думаю о Джиме.

— Мысли о Джиме не обязательно что-то значат, — говорит Фиби.

— Мне кажется, значат.

— Может, тебе нужно его одобрение. Может, это символ. Ты хочешь, чтобы он отошёл в сторону, дал тебе разрешение — из-за Венди?

— Господи, ты сейчас прямо как моя мать.

— В этом был бы смысл.

— А если я просто… хочу с ним трахаться? — спрашивает Лайла. — Иногда я так его хочу, что не могу вынести.

— Значит, ты его хочешь.

— Но я не могу его хотеть! — говорит Лайла. — Я же для Гэри картина Вермеера. А Гэри такой замечательный. Я знаю, что замечательный. Он так хорошо ко мне относится. Он такой умный. Такой хороший отец. Но иногда я его просто ненавижу.

—Ненавидишь ? — спрашивает Фиби. — Почему?

— Потому что в тот день в кабинете он положил мне руку на плечо и сказал: «Всё будет хорошо. Новое лечение может помочь». И сказал так, что я ему поверила. Правда поверила. Я его за этополюбила . Правда. А потом папа умер. И ничего не стало хорошо. До сих пор не хорошо. Как Гэри мог просто позволить моему отцуумереть ?

От мысли об отце она начинает рыдать, и Фиби обнимает её. Тело хрупкое, ещё худее, чем кажется.

— И мы никогда об этом не говорили. Мы вообще ни о чём не говорим. Всё время притворяемся, что всё нормально, — говорит она. — Как в начале. Но ведь не нормально. Потому что иногда я просто не выношу, когда он ко мне прикасается.

Лайла объясняет: поэтому она и старается, чтобы они всё время были заняты чем-нибудь потрясающим.

— Но вот мы в Лувре, а мне скучно. В Испании скучно. Во Флоренции скучно. Я всё думала: «Ого, Лайла, ты в Италии со своим женихом. Посмотри на эти здания. На картины. На старую церковь. На брусчатку!» А Гэри был в таком восторге. Всё повторял: «Представь, как строители укладывали каждый из этих камней вручную». А я всё это время, честно говоря, думала только: «Мне всё равно». Кому вообще могут быть по-настоящему интересныкамни ?

Она вытирает нос.

— В общем, вот как мне иногда бывает с Гэри.

— Как будто пытаешься заинтересоваться камнями?

— Как будто говорить больше не о чем и поэтому говоришь о камнях, — отвечает она. — А я никогда не умела интересоваться такими вещами. Мать права. У меня никогда не было воображения. Внутри я практически мёртвая. Иногда мне кажется, мне вообще никогда нечего сказать по-настоящему.

Фиби качает головой.

— Нет, — говорит она. — Это неправда. Даже твоя мать на самом деле так не думает.

— Нет?

— Нет, — говорит Фиби. — И я в это тоже не верю.

Столько студентов сидели перед Фиби с похожими признаниями. Не считали себя любителями чтения. Пожимали плечами: «Извините, истории про женщин — не моё». А потом однажды что-то щёлкало. Однажды они уже сидели с ней и обсуждали, какой Рочестер мудак.

— На это нужно время, — говорит Фиби. — Гэри на двенадцать лет старше тебя. У него было гораздо больше времени, чтобы… развить интерес к камням.

— Но тебе же интересны камни.

— Я тоже на двенадцать лет тебя старше.

— Тогда, может, тебе и быть с Гэри.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает Фиби, но Лайла не отвечает. И Фиби смотрит на неё. Как солдат, вспоминает свой первый долг перед невестой. Всегда быть честной. Говорить то, чего никто другой на этой свадьбе не скажет.

— Ты хочешь выйти за Гэри? — спрашивает Фиби.

— Я не хочуне выходить за Гэри, — говорит Лайла. — Я не хочу быть одна.

— Можно быть замужем и быть очень одинокой, — говорит Фиби. — Ещё более одинокой, чем когда ты, ну, одна. Поверь мне.

Лайла молчит, но смотрит на Фиби, ожидая продолжения.

— Муж не будет заботиться о тебе так, как ты думаешь, — говорит Фиби. — Никто не может заботиться о тебе так, как ты должна заботиться о себе сама. Это твоя работа — так о себе заботиться.

— Ты это на подушке прочла? — спрашивает Лайла, потом хватает подушку и закрывает ею лицо, словно понимает: она сказала слишком много. Даже Фиби. Ведь произнести что-то вслух — первый шаг к тому, чтобы оно стало реальностью.

— Для подушки длинновато, — говорит Фиби.

— Какая кокосовая подушка, — говорит Лайла. — Уф. Я даже не знаю, что говорю. Просто не понимаю, почему иногда так трудно быть человеком. Не должно быть так трудно. Это бессмыслица.

Некоторое время они молчат. Потом из-под подушки доносится голос:

— А если яне хочу выходить за Гэри?

Фиби пока не решается заговорить: она растеряна. Накануне собственной свадьбы она не сомневалась. Хотела выйти за Мэтта — всей душой, безоговорочно. Потому и растеряна. Она не знает, что полагается чувствовать. Не знает, что гарантирует счастливый брак. Не знает, значит ли Лайлина неуверенность в Гэри, что они обречены, или в этой неуверенности есть место для роста, для уверенности, которая придёт с годами.

Но вот это ясно: