— Не нелепо, — говорит он. — Я всё время даю людям медицинские советы.

— Господи, какие же мы все нелепые! Почему мы вечно думаем, что во всём виноваты?

— Наверное, что-то эволюционное.

— Как-то помогает нам выжить, — говорит Фиби. — Даже когда нас разрушает.

— Да.

Фиби больно за него. Гэри потерялся. Застрял где-то между первым браком и вторым.

— Какая она была? — спрашивает Фиби. — Венди.

— Просто человек-вихрь, — говорит он. — Мы познакомились в университете. Она училась на художницу, я готовился поступать в медицинский. По дороге из больницы я проходил мимо открытых мастерских. Там и увидел её в первый раз: стоит перед совершенно красной картиной. И словно поняла, что до меня не доходит. «Здесь тридцать оттенков красного», — сказала она. А я всё равно не видел. Только когда она стала показывать мне каждый. И мне это в ней охрененно нравилось. Она всегда видела то, чего не видел я. Честное слово, для меня это было одно огромное красное пятно. А через несколько дней я увидел столько разных цветов. И это было потрясающе.

— Кажется, это лучшее описание того, как люди влюбляются, какое я когда-либо слышала, — говорит Фиби.

Они жили в Тивертоне, в красивом старом фермерском доме, о котором написал небольшой тивертонский журнал. У них были хорошие друзья — поэты, писатели, художники, актёры, фермеры, приходившие пить пиво на заднем дворе. Джус ходила в какую-то местную частную школу, где подружилась с другими детьми, которым было интересно смотреть, как гусеницы плетут коконы.

— Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем — а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?

— У нас была целая жизнь, — говорит он. — И вся эта жизнь… исчезла. Нелепо, что я должен просто это пережить.

— Не знаю, должны ли, — говорит она.

— Но я должен, — говорит он. — Я не могу так дальше.

— Как?

— После смерти жены наступила такая тишина, — говорит он. — Сложился обычный распорядок, не совсем жизнь, но очень на неё похожий. Я мог прожить день, если сосредотачивался на самых простых делах. Больше всего любил просто чистить картошку к ужину. Клянусь, пока я её чистил, мне было нормально. Но тогда, в джакузи, вы спросили, когда мне стало лучше. На это трудно ответить: я вообще не уверен, что мне лучше. По-моему, я с тех пор так и застрял в этом нейтральном состоянии. Где всё… нормально.

Он говорит, что здесь ему страннее, чем он ожидал.

— Все смотрят на меня и говорят: «Поздравляем, ты, наверное, так счастлив», — говорит он.

— Почему это странно?

— Не уверен, что ещё умею чувствовать счастье, — говорит он. — С тех пор как умерла Венди, я почти не думаю о том, что сделает счастливым меня. Будто в какой-то момент решил: я уже никогда не смогу быть счастлив, значит, надо думать о том, что сделает счастливыми других.

Она кивает. Смотрит в окно на фейерверки.

— На самом деле поэтому я и пошёл тогда в Лайлину галерею, — говорит Гэри. — Джим очень хотел. Я отказывался: было слишком тоскливо. У меня была годовщина свадьбы. Но Джим всё настаивал, а мне хотелось его порадовать. После всего, что он для нас сделал. Не понимал, зачем именно Джиму понадобилось в художественную галерею. Наверное, он думал, что радует меня, занимает чем-то в печальный день. В общем, мы пошли.

Он ходил по галерее Лайлиной матери и злился на Джима, на себя. Знал положенные движения: кивать, всматриваться в цвета, впитывать каждый. Но ничего не чувствовал, вообще ничего, и не понимал, что это значит: с ним что-то не так или с картинами? Художественным критиком у них всегда была Венди — она решала, хорошие они или плохие, а Гэри ориентировался на цену. Если картину продают за сто тысяч долларов, наверное, хорошая.

— Но на портрете Патриши цены не было, — говорит он. — Это казалось возможностью. Испытанием. Я так долго на него смотрел и думал: хорошая это картина? Или плохая?