Когда подошла Лайла и заговорила так, словно ждала, что он заберёт картину домой, он почувствовал себя виноватым. Стала рассказывать, где её можно повесить, хотя ему даже не приходило в голову её купить.

— А через несколько дней Лайла входит ко мне в кабинет, — говорит он. — Они пришли за вторым мнением. Такое совпадение, словно нас свели не просто так. Лайла так надеялась, что и я начал надеяться.

Надежда — сильная вещь. Он смотрел на снимки колоноскопии старика, видел опухоль, но ему казалось, что всё это, возможно, ещё поправимо.

— Я знаю, что спасаю жизни, но я их ещё и разрушаю. Скажу несколько слов — и смотрю, как человек превращается в кого-то совершенно другого. Я не понимал этого, пока один врач не сделал это со мной и Венди, — говорит он. — Поэтому предложил ещё один курс химиотерапии. Сказал, что это может помочь. Или хотя бы, возможно, продлить ему жизнь на несколько лет. Они были так счастливы. Господи, как мне понравилось это чувство. Такой подъём. Хотелось ещё. Хотелось снова сделать её счастливой. И я вернулся в галерею и купил картину.

— По крайней мере, попытался, — говорит он. — Но она настояла, чтобы я взял её бесплатно. В подарок за заботу об отце.

Привезти картину домой было приятно. Повесить в ванной, как советовала Лайла. Казалось, это первое, что он сделал после смерти жены. Маленький шаг обратно в мир, добрый жест, борьба с энтропией, возможность побыть человеком для другого человека. Но прежде всего это было решение сказать: я не знаю, хорошая эта картина или плохая, но, по-моему, в ней есть смысл.

— Ведь в этом смысл искусства, правда? — спрашивает Гэри. — Художники смотрят на мир и видят возможность создавать смысл. Венди всегда всматривалась в свои страдания, пыталась что-то в них увидеть. Даже в конце, когда умирала. Наверное, поэтому я всегда завидовал художникам. Каждый день я смотрю в толстую кишку и вижу либо… смерть, либо дерьмо, — говорит Гэри. — Я полагался на Венди: она видела за меня что-то другое, более красивое.

Он откидывается назад.

— Честно говоря, приятно слышать, как вы говорите об искусстве, — говорит Фиби. — Я в последнее время в нём немного разочаровалась.

Она рассказывает, как в последнее время её тревожит мысль: может, она всегда читала книги лишь ради тех чувств, которые они дарили ей в конце? И она не уверена, чем это отличается от чтения порнографии.

— Разве не вы говорили, что вас восхищают такие люди? — спрашивает Гэри. — Те, кто готов прочитать четыреста страниц, только чтобы кончить?

— А, вы о таких, как вы? — спрашивает она, и он улыбается.

— По-моему, это поразительно, — говорит Гэри. — Сколько мы готовы сделать, только чтобы что-то почувствовать. Не знаю ничего более человеческого.

Фиби согласна. Она чувствует к нему такую нежность, но не знает, как об этом сказать, и говорит:

— Мне не хватало таких разговоров.

Она любит глубокие, извилистые разговоры, то поднимающиеся, то опускающиеся, — особенно посреди ночи, когда всем полагается спать. Забыла, как разговоры, по-настоящему хорошие, могут преображать её, словно дерево. Иногда оголять, иногда делать пышнее.

— Мне тоже не хватало таких разговоров, — говорит Гэри. — С вами очень легко делиться, знаете? Вы на всех так действуете?

— Судя по прошлому, нет, — говорит она. — Я скорее славилась тем, что после разговора со мной людям ещё неловче, чем былодо .

— Не могу представить, — говорит он. — Мне кажется, я мог бы рассказать вам что угодно.

Эта искренность пронзает её насквозь, и Фиби едва может её вынести.

— Вы пьяны.

— Дело не только в этом, — говорит он, и видно, что она его задела.

Надо встать. Вернуться в свой номер. Но тут она вспоминает Лайлу, стоящую на кровати и кричащую: «Я не хочу выходить за Гэри». Думает: со свадьбой покончено. Этот человек заслуживает услышать что-то правдивое.

— Я знаю, — говорит она. — Я тоже это чувствую.

Он почёсывает бороду — Фиби замечает, что он так делает, когда немного нервничает. Когда свадьбу отменят, думает она, Гэри не придётся её сбривать. Впервые Фиби позволяет себе помечтать об отменённой свадьбе. О будущем, в котором можно протянуть руку и коснуться его лица.

В какой-нибудь другой версии этой истории она бы так и сделала. И они бы поцеловались. А утром проснулись бы и чувствовали себя ужасно. Но теперь Фиби слишком много знает, чтобы так поступить. Ужасных утр у неё было достаточно на целую жизнь. Поэтому она просто стоит и любуется его лицом, даже сединой по краям бороды. Особенно сединой. Она не понимала, что с возрастом происходит вот что: именно то, что отталкивало в молодости, теперь влечёт. Для Фиби есть что-то невероятно сексуальное в седых волосках Гэри, в его усталости, в его искреннем непонимании жизни, и она сама не вполне понимает почему. Её влечёт эта усталость от прожитой жизни. Мужчина, который глубоко любил, внезапно потерял и живёт дальше. Мужчина, который похоронил жену, ушёл с кладбища, проснулся и стал чистить картошку к ужину. Мужчина, который пережил достаточно, чтобы ценить камни под ногами.