— Каждый мужчина, с которым она встречается, должен решить все её проблемы, сделать её лучше — такой женщиной, какой ей полагается быть. Какой она сама не знает, как стать. Но ни с кем из них она не обручалась.Так далеко ещё не заходило. Это просто нелепо, и во всём виноват Генри.

— Почему?

— Он сказал ей, что его единственное предсмертное желание — увидеть свадьбу своей маленькой девочки. И что бы вы думали? Через неделю они помолвлены!

— Вы не верите, что они любят друг друга?

— Моя дочь ещё не умеет любить людей по-настоящему, — говорит Патриша. — Так, как полюбит потом.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Она любит Гэри, как я люблю этот коктейль. Как я полюбила длинную поролоновую подушку. Как любила Генри вначале, когда думала, что любить — значит что-то получать от людей. Я влюбилась в то, что Генри мне давал. А давал он очень многое. Правда. Но такая любовь не делает тебя лучше. Лучше становишься, только когда теряешь.

Фиби думает: может, вот что значит иметь мать — сидеть рядом, пить среди дня, слушать её пространные рассказы о том, что значит любить по-настоящему? Как будто она смотрит на женщину, которая вслух сочиняет свою посмертную автобиографию. Как будто Патриша уже умерла и спасает её только то, что ей каким-то образом известно всё.

— И как потеря Генри сделала вас лучше? — спрашивает Фиби.

— После первого диагноза Генри быстро сдавал, и меня не отпускало жуткое чувство, будто я тоже умираю.

По вечерам она смотрела на обвисшую грудь, на синие вены, на тонкую кожу рук и думала: что с ней случилось? Как кожа стала такой тонкой? Откуда у неё столько картин мёртвых художников? Как она оказалась в правлении Общества охраны исторического наследия? Как превратилась в женщину, которая подводит губы карандашом, точь-в-точь как её мать? Ведь когда-то была такой молодой, такой красивой, что художник из её галереи попросил разрешения её написать. И почему она не согласилась?

— Тогда мне было слишком неловко, — говорит Патриша. — Проще говоря, я считала себя толстой. И думала, что замужней женщине подобное не пристало. Мать была права: я была ужасным снобом. Но как жаль. Ведь теперь я понимаю: я была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время.

Когда Патриша поняла, что в девяносто будет думать точно так же — что в шестьдесят была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время, — она связалась с художником.

— Прошли десятилетия, — говорит Патриша. — Но я просто позвонила Уильяму, словно времени и не прошло, и сказала: «Я готова тебе позировать». Господи, вот что меня сейчас поражает больше всего. Что я просто взяла и сделала это. Мне казалось, что я никогда ещё не совершала ничего смелее. Почему-то это было даже страшнее, чем выйти замуж.

— У нас с Уильямом не было романа, — добавляет она. — Хотя я знаю: Лайла наверняка так думает. Я просто хотела, чтобы он меня написал. Мне нужно было, чтобы он запечатлел моё тело таким, каким оно было именно в тот момент. Я, конечно, не учла, что за тридцать лет он стал кубистом. Но не в этом суть. Суть была в том, чтобы стоять в саду и знать: он изучает меня, каждую мышцу, каждую вену. Чтобы тебя вот так увидели всю. Быть перед другим человеком целиком собой и нисколько этого не стыдиться. Даже гордиться.Это меня спасло. Но уточню: не от самой себя.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Я не хотела спасаться от самой себя. Никто не хочет! Всем нам нужно только разрешение стоять голыми и быть, чёрт побери, собой.

Фиби кажется, что это правда. Что именно этого она и хочет, втайне всегда хотела. Читать книги, когда хочется читать книги. Грустить, когда грустно. Бояться, когда страшно. Злиться, когда злишься. Быть скучной, когда чувствуешь себя скучной.

— Лайла, конечно, ужасно стыдилась этой картины, — говорит Патриша. — После того как я принесла её в галерею, она неделями со мной не разговаривала. Закатывала истерики, всё повторяла: «Папа болен, а ты раздеваешься перед другим мужчиной?» Я ей и сказала: «Милая, твой отецобожает кубизм».

Она тихонько смеётся.

— Теперь-то я, конечно, знаю: Генри тоже понадобилась целая жизнь, чтобы признать правду о себе, — говорит Патриша. — Надеюсь, Лайле не потребуется столько времени.

Она поворачивается к Фиби.

— Она меня ужасно стыдится? — спрашивает Патриша. — Какой унизительный вопрос для матери.

— Она на вас злится.

Патриша снова кивает.

— С тех самых пор, как заболел Генри.

— А вы — на неё.

Эти слова застают Патришу врасплох, словно она ещё не решалась признать это вслух.

— Когда Лайла отдала картину Гэри просто так, это было пощёчиной. Не говоря уже о том, что картины Уильяма Уизерса сейчас уходят с аукциона как минимум за двадцать тысяч. Для меня она была бесценна. Она даже не продавалась, и Лайла это знала. А сказала: «Да, ты всё повторяла, что ей буквально цены нет, вот я и отдала бесплатно».

Патриша вздыхает.

— Нелегко злиться на собственное творение. Всё равно что злиться на себя.