— Видите? Я даже имени вашего, чёрт побери, не знаю. С тех пор как умер отец, Лайла словно застегнулась на все пуговицы, отгородилась от меня. А раньше рассказывала мне о себе. До болезни отца мы были, можно сказать, подругами. Не то чтобы я верила во всё это «мать и дочь — лучшие подруги». Откровенно говоря, это противоестественно. Но я по ней скучаю. По настоящей Лайле, которая сидела у меня на кровати и болтала без умолку. Вы знаете, какая Лайла на самом деле болтушка?

— Вообще-то да, — говорит Фиби.

— Господи, маленькая она была ещё хуже. Сплошной поток сознания. Всё равно что жить с маленьким романом Сэлинджера. Когда у неё выпадали зубы, я знала все жуткие подробности. Когда начались месячные, она первой сказала мне. После школьного консультанта, но тут уж ничего не поделаешь. Всё случилось у него в кресле — довольно странно, как я сейчас понимаю.

Патриша отпивает из бокала.

— Подождите, к Лайле ведь не приставал школьный консультант? — спрашивает она. — Он не поэтомуздесь ?

— Нет-нет, не приставал. Если бы приставал, вряд ли был быздесь , понимаете?

— Какое облегчение, — говорит Патриша. — Нелегко растить дочь, которую всегда тянуло к мужчинам намного старше. В девять лет она влюбилась в своего шестидесятилетнего учителя музыки. Я единственная из знакомых мне матерей, которой пришлось заставить собственного ребёнка бросить фортепиано. И можете не говорить: я знаю, во всём виновата сама. Я, как совсем недавно выразилась Лайла, задала тон.

— Генри был намного старше вас? — спрашивает Фиби.

— На пятнадцать лет, — говорит Патриша. — Я встретила его в двадцать шесть. Господи, совсем ребёнок. Понятия не имела, что делаю, кроме того, что медленно свожу с ума мать. Это было ясно. После помолвки она сказала: «Дочь Пола Уинтропа не выйдет за католика, который называет себя Мусорным королём Род-Айленда».

— Генри сам себя так называл?

— Так называлась его фирма. И так все в Ньюпорте называли Генри, когда он начал сколачивать состояние. Но мать не понимала. Всё спрашивала, не мафиози ли он, а я всё объясняла, что он только прикидывается мафиози. В этом и заключалась вся его рекламная стратегия, и она работала. Но какое матери было дело до того, что он меньше чем за три года практически с нуля создал миллионный бизнес? — говорит Патриша. — Никакого. Моя мать — истинный сноб, и, поверьте, она сочла бы это комплиментом. Она гордится своим снобизмом. Всем рассказывает, как опозорились родственники Джона Кеннеди, явившись на свадебный приём во фраках, тогда как родные Джеки догадались одеться в лён. Но моя юность пришлась на шестидесятые. Я не хотела быть снобом. Не хотела сидеть с матерью и судачить, кто там не надел лён. Хотела носить клёши. Хотела бытьамериканкой . Одной из простых людей. Хотела поехать на Вудсток и выйти за красивого предпринимателя, словно вышедшего из пыльных полей Огайо в ковбойской шляпе только затем, чтобы спасти меня от моей ужасной снобистской семьи. Но не во всём моя мать ошибалась.

— В каком смысле?

— Она всё повторяла одно и то же, — говорит Патриша. — «Патриша, не выходи за этого человека в надежде, что он спасёт тебя от самой себя. Ты Уинтроп. Страшный сноб, как и я. Однажды ты проснёшься и увидишь Мусорного короля Род-Айленда таким, какой он есть». И она оказалась права. Я увидела.

— Каким?

— Смертным! — говорит она. — Всего лишь человеком! Когда первый врач дал ему три месяца жизни, я так потряслась, что прямо в кабинете расхохоталась. Истерически. Я не могла понять. Мой большой, сильный Генри? Я так и сказала: «Но ведь это Мусорный король Род-Айленда!» И на следующий приём Лайла меня не пустила.

— Господи, как я боготворила Генри поначалу, — говорит она и улыбается. — С ним было так интересно. Деловой человек, строит империю. Знаете, первую картину мне купил он. Мы ходили на долгие свидания, много пили, за ужином я слушала про его мусорные полигоны так, будто он рассказывал о леонардовском«Большом коне» . У меня, в общем-то, не было шансов. У женщины помоложе никогда нет шансов. С самого начала она обречена на поклонение.

— Но, по-моему, Лайла не боготворит Гэри, — говорит Фиби. — У меня совсем нет такого ощущения.

— Вы бы видели её, когда она вернулась с того приёма у Гэри. У неё глаза сияли, Памела.

— Фиби.

— Простите, если у меня в голове за вами закрепилось имя, вас уже можно так и звать, — говорит Патриша. — Девочка была словно под наркотиками. Без конца рассказывала об этом чудесном враче, который спасёт Генри, нужно лишь немного оптимизма, как у Гэри. Но я иллюзий не питала. Я знала: первый врач прав. Знала, что Генри умирает. Пыталась объяснить ей, подготовить, но она не слушала. У неё были Гэри и его второе мнение.

Патриша вздыхает.

— Впрочем, она всегда была такой, — говорит она.

— Какой?