— Да, — говорит Фиби, хотя чем дальше они уходят в море, тем меньше правды в этом ответе. Здесь, в океане, со свадебными людьми она чувствует себя очень далеко от прежней жизни. Уже целые сутки не проверяла почту. К завтрашнему занятию студенты должны что-то прочитать — Шелли, — но Фиби уже знает, что сегодня вечером Шелли читать не будет. К занятию она не вернётся, и всё же никакой вины не чувствует. Только облегчение. Только удовольствие от ровного ветра на щеке. Сладкого напитка в стакане. От знания, что наконец сделала то, на что считала себя неспособной: выбралась из тёмной спальни собственной жизни. Она —здесь .

— Здорово, — говорит Джим. — Очень здорово. Я сам по части литературы не очень.

Он допивает свой Muscle Milk, и Джус говорит:

— Ты же знаешь, что это не настоящее молоко.

— Знаю, — говорит Джим. — Вот тут написано: «Продукт не содержит молока».

— Тогда зачем ты его пьёшь?

— Потому что я не хочу, чтобы это было молоко, — говорит Джим.

— Какая-то бессмыслица, — говорит Джус.

Капитан ведёт их к форту Адамс, к старому маяку, и, пока они его огибают, Джим продолжает расспросы, словно ему действительно хочется узнать Фиби поближе. Что вы преподаёте? Какие у вас студенты? Приятно стоять перед ними и всё знать? Она чувствует, как он подступает к ней, будто знает: им суждено потрахаться, они же двое на яхте без пары. Чувствует, как все украдкой наблюдают, надеются, что это случится, словно они участники телешоу.

Поэтому, когда Джус наконец трогает её за плечо, Фиби испытывает облегчение.

— Можно теперь? — спрашивает Джус, поднимая виртуальную собаку, чтобы Фиби увидела.

Фиби смотрит на Гэри, хотя ясно, что Джус спрашивает её, а не кого-то ещё. Это чувство Фиби тоже помнит. Почему-то зайти на ужин к соседям было легче, чем сидеть с семьёй на собственной кухне: мистер и миссис Бланк спрашивали о её докладе по прочитанной книге, о выступлении на концерте, и она могла отвечать что угодно, потому что Бланки для неё ничего не значили — просто соседи, их любовь ей была не нужна, но именно поэтому каким-то образом ей доставалась. Она даже могла расспрашивать их о собственной матери: какой та была, какой у неё был голос; и когда мистер Бланк прочищал горло перед ответом, у Фиби не завязывался тугой узел в груди, как всякий раз, когда так делал отец.

— Да, — говорит Фиби.

— Что надо делать?

Всё будет лучше того, что сделала сама Фиби. Она должна была его похоронить. Гарри заслуживал могилы. Он былГарри , сказала бы она над его крошечным надгробием, нашим маленьким психиатром, который не решил ни одной проблемы.

— Сначала принято что-нибудь сказать о покойной, — говорит Фиби. — О том, что ты любила. Что ты любила в Человеческой Принцессе?

Джус говорит что-то о том, что Человеческая Принцесса всегда была рядом, в кармане, всегда была хорошей собакой, что её можно было держать в руке, когда волнуешься во время выступления в школе или ночью. Фиби видит, как Гэри наклоняется к ним, стараясь расслышать дочь, но голос у неё слишком тихий. Ветер слишком громкий.

— А теперь остальные говорят что-нибудь о Человеческой Принцессе? — спрашивает Джус.

Удивительно, думает Фиби, как легко дети задают вопросы. Не видят в этом ничего плохого. Знают, что знают не всё, и для Фиби это немного непривычно: всю свою научную жизнь она притворялась, будто родилась всезнающей. Так посоветовал Боб: женщине-учёному, сказал он, рискованно попадаться на том, что она задаёт слишком много вопросов. И вот она сидела с коллегами в баре после работы, кивала, слушала, как они обсуждают протестантскую Реформацию, или книгопечатание в ранней Америке, или полное отсутствие у студентов элементарных исторических знаний; а когда разговор становился слишком мрачным, слишком унылым, слишком злым — а под конец посиделок он всегда таким становился, — её муж говорил: «Но, честно, я думаю, студенты учат меня гораздо большему, чем я когда-либо смогу научить их». Фиби поднимала брови, ждала, когда он сам поймёт, какую чушь несёт: ведь это просто слова, которые они пишут в описании своих преподавательских принципов, чтобы не казаться мудаками, разве нет?

Но теперь она понимает, что он имел в виду. Столько всего Фиби больше не знает. Того, что дети знают, а она забыла: например, как посмотреть на зелёный пластиковый кружок и увидеть любимую собаку.

Вот как она и попала в беду, думает Фиби. Оставшись одна, перестала видеть в вещах смысл. Перестала вести дневник, готовить сложные блюда, расчёсывать волосы, оставила Гарри лежать на полу в подвале — ведь какая, в сущности, разница? Что вообще имело значение, если она одна?

Но все на яхте так тихо смотрят на маленькую зелёную собаку, что это начинает походить на настоящие похороны.

— Можно мне её подержать? — спрашивает Джим.

Джус отдаёт ему собаку, и Джим обращается прямо к ней.