— Частично. Факты общеизвестны. Мои чувства — нет.

— Принято.

Я перевожу тему и делаю глоток. Несмотря ни на что, шоколад всё же делает этот мир чуточку слаще.

— Как тебе твой? — спрашиваю я, кивая на её бокал.

Мия осторожно обхватывает губами соломинку и делает глоток, и, чёрт возьми, я тут же представляю, как эти губы обхватывают мой член. Словно услышав мои мысли, она смотрит на меня из-под длинных тёмных ресниц и не отводит глаз.

Проклятье.

Затем она блаженно закатывает глаза, и я чувствую, как мой стояк всё сильнее натягивает ширинку; становится только хуже, когда она чуть стонет от удовольствия. Она выпивает коктейль с мастерством чемпиона прямо у меня на глазах, пока в бокале почти ничего не остаётся.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Она хихикает и издаёт тихую отрыжку.

— Не знала, что «золотому мальчику» Америки позволено сквернословить.

— А я не знал, что такая кроха, как ты, способна поглощать молочные коктейли в таких количествах, будто это вода, — изумлённо произношу я.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони и улыбается.

— Послушай, я падкая на всё, что касается клубничного, а нормального коктейля я не пила уже сто лет.

— Падкая?

— Типа тащусь, — дерзко отвечает она. — Ну знаешь, на сленге.

— Я заметил.

Она с хлюпаньем допивает остатки и бросает на меня довольный взгляд.

— Ты ведь не против, если я со своим не буду так торопиться? — я жестом указываю на свой бокал.

— Нисколько.

Я делаю ещё один глоток, а затем пододвигаю бокал к ней.

— Вот. Попробуй.

Она качает головой, плотно сжав губы.

Я хмурюсь.

— Тебе не нравится шоколад?

— Я обожаю шоколад. Просто сейчас лопну уже, — она похлопывает себя по животу.

— Всего глоток, — говорю я, пододвигая бокал ещё на дюйм; я чувствую, что это своего рода вызов. — Ну же.

В её глазах что-то мелькает. Страх?

— Я простудилась, — протестует она. — То есть, боюсь, что заболеваю. Не хочу заражать тебя своими микробами. Представляешь, что будет?

— Не волнуйся. У меня не бывает простуд. Я вообще не болею. Это одно из многих преимуществ того, что моё тело генетически модифицировано.

Она смотрит на меня какое-то время, и я хоть убей не могу понять, в чём её проблема. Возможно, она из тех гермофобов, что помешаны на чистоте. Впрочем, винить её трудно, учитывая, сколько вирусов и пандемий гуляло по миру за последние пару десятилетий.

Затем она тянется к подставке и достаёт новую соломинку.

— Всего глоток, — произносит она, вставляя её в бокал и лишь слегка погружая в коктейль. Она одаривает меня милой улыбкой и наклоняется вперёд — теперь мы оба одновременно пьём из одного стакана.

— Чертовски трогательная хрень, — слышу я бормотание Дэнни. Обернувшись, я вижу не только его, наблюдающего за нами с сухой усмешкой, но и толпу снаружи, которая вовсю снимает нас на телефоны через стекло.

Через десять минут эти кадры будут на главных страницах всех СМИ.

Между тем Мия продолжает потягивать коктейль, а затем вынимает соломинку и перекладывает её в свой пустой бокал из-под клубничного. Значит, она и правда гермофоб. Надо запомнить.

— Твоя очередь, — говорит Мия, пододвигая мой стакан обратно, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: у нас тут интервью, а не свидание двух озабоченных подростков. Ну, по крайней мере, один из нас точно озабочен.

— Детство, — продолжает она. — Монтана. Каким было на самом деле место, где ты вырос?

Точно. Серьёзные вещи. То, во что мне совсем не хочется лезть.

Стоило бы выдать ей одобренную прессой версию. Любящая семья, бескрайние просторы, образцовое американское воспитание — всё то, что так выигрышно смотрится в предвыборных буклетах.

Вместо этого я говорю:

— Тяжело. Чертовски тяжело. Моя мать была алкоголичкой. Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Глаза Мии слегка округляются. Этого нет в моей официальной биографии. Там сказано, что она умерла от рака. О том, что это был рак печени, предпочли умолчать.

— Отца никогда не было рядом. Даже когда он присутствовал физически, мы его не чувствовали. Он справлялся с её проблемами тем, что просто игнорировал их, а мы с Эммой оказались между двух огней. Порой всё становилось хуже.

Я не решаюсь вдаваться в подробности.

— Насколько Эмма была младше?

— На три года. — Голос подводит меня, и я откашливаюсь. — Она была лучшей из нас. Светлой, полной надежд. Даже когда дома всё было ужасно, она не теряла этого внутреннего света. Она до конца верила, что мама любит нас, верила, что она исправится. Что у нас всё наладится — у всей семьи.

— Ты её защищал, — констатирует она.

— Пытался. Но меня хватило ненадолго. Со временем я уже не мог постоянно быть рядом.