— Тебя это не беспокоит? — спрашивает Мия, кивая в их сторону. — Жизнь у всех на виду, как в аквариуме?

— А тебя не беспокоит, что каждое твоё слово разбирают по косточкам совершенно незнакомые люди в сети?

— Туше, — признаёт она, снимая куртку и сворачивая её рядом с собой.

На ней пушистая кофточка с открытыми плечами, выгодно подчёркивающий её золотистую кожу и чёрные бретельки бюстгальтера. По её мимолётному взгляду я понимаю, что разглядываю её чересчур откровенно.

— И всё же, думаю, моя работа чуточку легче.

Кейти ставит на стол воду, давая нам идеальную передышку; Мия проглатывает таблетку и достаёт диктофон, кладя его на стол между нами.

— Итак. Никаких помощников, никакого конференц-зала. О чём ты на самом деле хочешь поговорить.

— О твоём прошлом, — отвечаю я. — О тебе самой. Я знаю твоё имя и список твоих публикаций. Я изучил всё досье, что подкинула мне Джулия. Но, несмотря на то что я утвердил твою кандидатуру, я всё ещё ничего о тебе не знаю.

— И на то есть причины. Это должно быть интервью о тебе.

— В интервью всегда участвуют двое, — предлагаю я сделку. — Ты расскажешь мне о чём-то, а я — тебе. Услуга за услугу.

Она раздумывает над предложением, легонько барабаня пальцами по столу. Я почти вижу, как она просчитывает риски и взвешивает варианты, хотя лицо её остаётся беспристрастным.

— Хорошо, — произносит она наконец отрывисто. — Что именно ты хочешь знать?

Всё.

— Откуда ты родом? Я имею в виду — до Лондона и Кингс-колледжа.

По её чертам пробегает тень и тут же бесследно исчезает.

— Вообще-то, я из Ричмонда. Славный дом, приятный район. Родители, которые вечно пропадали на работе. — Она замолкает и задумчиво поджимает губы. — Моя мама погибла, когда мне было десять. Автокатастрофа. Брат тоже погиб.

Эти слова ложатся тяжким грузом. Я знаю, что такое утрата; знаю, какой след она оставляет в душе.

Пустота, у которой нет и не может быть формы.

— Мне очень жаль.

— Это было давно, — продолжает она нарочито ровным голосом. — После этого отец увёз нас в Канаду. На маленький островок неподалёку от острова Ванкувер. Он работал там в исследовательском центре — в глуши, где царила полная тишина. Подходящее место, чтобы пережить горе и попытаться собрать себя по кусочкам. Начать всё заново.

— А твой брат?.. Он погиб вместе с мамой?

В её взгляде мелькает такая боль, что я жалею о своей настойчивости.

— Да, хотя его тело так и не нашли. Течение в реке было слишком сильным. Поиски продолжались несколько дней. — Она пожимает плечами, но в этом жесте нет ни капли безразличия. — В тот день я осталась дома, болела. Чёртова лихорадка. Мама должна была везти нас обоих, но я не смогла поехать. Поэтому она взяла с собой только Оливера.

Оливер.

— Ты гадаешь, — негромко произношу я, — что было бы, окажись ты в той машине, как и должна была.

Её взгляд резко встречается с моим, в нём вспыхивает удивление.

— Да. Годами. Пожалуй, и сейчас тоже.

— Вина выжившего, — киваю я. — Мне это знакомо.

Она на мгновение умолкает, изучая меня так, будто видит нечто новое.

— Твоя сестра. Эмма. Я читала о ней.

Это имя всё ещё бьёт наотмашь, и мне приходится сглотнуть подступившую боль.

— Что именно ты читала?

— Что она была активисткой и погибла во время рейда в две тысячи тридцать третьем. В официальном отчёте говорилось, будто она была вооружена, но никакого оружия так и не нашли. — Её голос звучит осторожно, нейтрально. — И что в это время ты находился на службе за границей.

— В Сирии, — отвечаю я, стараясь говорить беспристрастно. — Мне позвонили в три часа ночи. К тому времени, как я добрался до Штатов, её уже кремировали. «Ускоренная процедура», так они это назвали.

Она медленно кивает, и я вижу, что ей хочется сказать больше, узнать больше — задать те же вопросы, которыми я задаюсь с момента своего возвращения. Все эти подозрения, все эти «почему». Но вместо этого она произносит:

— Мне жаль.

— Не стоит. — Я беру стакан с водой и верчу его в руках. — Ей было двадцать пять. Красивая. Умная. Невероятно умная. Лучшая выпускница курса. Получила полную стипендию в Джорджтауне. Она хотела изменить мир.

— Возможно, в каком-то смысле ей это удалось.

Я вспоминаю Эмму в семь лет, как она смотрела на меня своими доверчивыми глазами, говоря: «Тебе не обязательно защищать меня всё время». Я вспоминаю её в двадцать пять, стоящую на сцене и говорящую толпе, что Америка не должна была стать такой.

— Она пыталась, — говорю я. — Старалась сильнее всех. И они убили её за это.

Как раз в этот момент приносят коктейли — огромные бокалы с горой взбитых сливок и вишенками на верхушке. Мия обхватывает свой бокал ладонями, но не пьёт. Она смотрит на меня, часто моргая, будто потрясена моими словами. Пожалуй, я и сам немного потрясён.

— Не будем это вставлять в интервью?

Я одобряюще киваю и откашливаюсь.