Мы помолчали. Хозяин перевернул шампуры, и над обочиной снова поплыл райский аромат. А потом у Волка зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, потом на меня, затем снова на экран, и я увидел, как с лица Великого Охотника, ученика мастера Уокера, человека, который на спор брал Нага на удушающий, медленно сползает всё веселье.

— Саня, — произнес Волк очень тихо. — А почему мне звонит Ее Императорское Величество?

Где-то в Многомерной Вселенной

Хладный Пантеон

Совет шел третий час, и за эти три часа никто из сидящих в зале так и не набрался смелости сказать вслух самое очевидное. А очевидное было простым. На самом высоком месте, там, где по всем законам, обычаям и въевшейся в лед традиции полагалось сидеть Одину, сидела его супруга. Она сидела спокойно, положив руки на подлокотники, слушала доклады и время от времени роняла короткие фразы, после которых спорить почему-то никому не хотелось.

Раньше находились смельчаки. Ну как находились. Один такой умник, помнится, попробовал уточнить, с каких это пор в Пантеоне женщина занимает место Всеотца. Ему настолько вежливо ответили, что с тех пор он на советы не ходит. А спросишь его о здоровье, отвечает, что у него дела в дальних чертогах, и они очень надолго.

Так что все сидели тихо и слушали.

— Значит, восточные рубежи держим прежними силами, — Фрида чуть повернула голову. — Скади, ты возражал. Ты и поедешь смотреть.

— Я не возражал, — осторожно отозвался Скади. — Я уточнял.

— Значит уточнишь на месте.

Хёд негромко хмыкнул со своего возвышения, и Форсетти, огромный старик с гладкой, без единого шрама кожей, тоже позволил себе улыбку. Оба, впрочем, улыбались в сторону, а не в лицо, потому что дураками они не были.

А потом дрогнули двери.

Двери в главный зал ставили в те времена, когда богам еще было не лень делать вещи на совесть. Створки в семь человеческих ростов, черный камень, окованный вечным льдом, петли, которые не смазывали ни разу за всю их долгую историю, потому что смазывать там было нечего. Эти двери открывали вдвоем и не торопясь, и никогда еще они не открывались быстрее, чем за двадцать ударов сердца, но сейчас их вынесло внутрь одним ударом.

В зал вошел мороз. Не тот бодрящий холодок, который тут держали для гостей, порядка и уважения, а настоящий, живой, тяжелый Хлад, идущий впереди хозяйки, как свора впереди охотника. Он прокатился по мраморному полу, вздыбился по стенам, взял в кулак воздух под сводами, и вечные светильники, горевшие здесь с основания Пантеона, разом присели и стали синими. А следом, разрывая крыльями морозный вихрь, в зал влетел дракон.

Сыклавиний вошел красиво. Он вообще в последнее время всё делал красиво, потому что вырос до размеров, при которых по-другому уже не получается при всем его желании. Под сводами он не поместился и потому взял выше, прошел над головами богов, задел крылом край верхнего яруса, и с яруса посыпалась ледяная крошка. Кто-то из младших пригнулся, а кто-то не успел.

На спине дракона, в ледяном доспехе, спокойно сидела Хельга Галактионова. Она просто вернулась домой, вот и всё, и сидела в седле спокойно, будто заглянула на минуту по дороге. Но Хлад шел от нее такой плотности, что Сюн, богиня далеко не из последних, вдруг обнаружила, что обхватила себя руками и растирает плечи, как замерзшая на рынке смертная. Хёд тяжело задышал, а Форсетти, который когда-то на суде предлагал бросить в эту девочку молот, вцепился в подлокотники и вжался в сиденье так, что под ним хрустнуло.

Никто не сказал ни слова. Все всё понимали, и всем это очень не нравилось, потому что по залу сейчас гулял сам Первородный Хлад. Он пришел в гости к своим же родственникам, и родственникам от этого визита было холодно.

Хельга спрыгнула с дракона, и тут дверной проем накрыла вторая тень. Тор влетел следом за драконом, тяжело и без всякого изящества. Молот он держал у бедра, плащ на нем стоял колом от намерзшей чужой крови, борода была в сосульках, и по одному его виду становилось понятно, что человек очень давно не слезал с седла. Его ледяная виверна пролетела через весь зал и спустила своего наездника на землю, после чего Тор тут же встал за правым плечом племянницы.

Вот тут зал замер по-настоящему. Потому что Тор был Тором. Гроза всего, что имело наглость шевелиться на границах Пантеона, любимый сын Всеотца, бог, к которому и старшие обращались с осторожностью. И этот Тор сейчас молча занял место у молодой женщины за спиной, справа, туда где у северян встает тот, кто признал чужое первенство.

Хёд открыл рот, потом посмотрел на молот и закрыл его. Фрида поднялась. Морозный вихрь дошел до нее и растекся в стороны, затем обошел по дуге и сомкнулся уже за высоким сиденьем, будто ему объяснили, что здесь не нужно шалить. Фрида этого даже не заметила. Она выпрямилась во весь рост, и в глазах у нее стояло то, чего в этом зале не видели, пожалуй, никогда, чистая, ничем не прикрытая, совершенно не божественная гордость.

— Ну наконец-то! — громко сказала она, и голос ее раскатился под сводами. — Наконец-то в Хладном Пантеоне появилась достойная дева!