Тавр наблюдал за мной молча, и по нему было видно, что он понимает, чего именно я жду.

Жжения не пришло. Онемения не пришло. Кожа под мазью нагрелась ровно и приятно, точно так же, как нагревалась от школьной, и через сотню пульсаций тянущая боль по краю раны ослабла.

— Сколько ты будешь ждать? — не выдержал он.

— Сколько нужно.

— Это сколько?

— Двести девяносто девять.

Он засопел, но замолчал.

После трёхсот пульсаций ничего не произошло. Взял коробочку и принялся за его руку, накладывая толсто, не жалея, потому что жалеть в его случае вышло бы дороже.

— Откуда она? — спросил Тавр, когда я замотал.

— С мёртвого сектанта.

Ладонь у него дёрнулась под моей.

— Ты снял мазь с сектанта... и намазал сначала себе, а потом мне?

— Именно в таком порядке.

Он смотрел на меня долго и как-то по-новому.

— Ты безумный.

— Я осторожный. Безумный был бы, если бы намазал сразу тебя.

Пить он попросил не сразу, а когда я закончил с рукой, и попросил так, будто стеснялся. Достал из мешка свою новую флягу и протянул ему. Тавр взял, повертел и уставился на неё. Мех получился уродливый. Четыре шкурки, сшитые внахлёст кривыми стежками, вывернутые швом внутрь, горловина из скрученного лоскута, а сверху приделано срезанное горло треснувшей фляги с пробкой на честном слове.

— Это что?

— Фляга, а внутри вода.

— Это шкура.

— Четыре, если точнее.

Он поднёс мех к лицу, понюхал и скривился.

— Оно воняет.

— Жиром. Швы промазаны изнутри, иначе течёт.

— Ты сам это шил?

— Ночью, когда упал в водосборник.

Он пил долго, запрокинув голову, и кадык у него ходил так, что я забеспокоился за швы. Оторвался, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на мех ещё раз.

— Ты поймал четырёх зверьков, снял с них шкуры и сшил бурдюк?

— А перед этим съел их.

— Ночью. Под землёй. В темноте.

— Огонь у меня был.

Тавр помолчал.

— Я когда всё своё выпил, а потом потерял мешок… лизал росу с камня, — сообщил он. — С той стороны, что в тень уходит. По утрам её на ладонь набирается, если водить долго.

Вот это, кстати, было хорошо. Никто его этому не учил, во всяком случае не я. Дошёл сам.

— Правильно делал.

Он посветлел так явно, что мне сделалось стыдно за то, как редко я это говорю. Еду достал следом. Две с половиной лепёшки и полоски вяленого, всё, что оставалось в мешке.

— Ешь.

Тавр взял лепёшку, отломил половину, честно протянул мне обратно, а я мотнул головой. Он кивнул и приступил.

Дальше я на него не глядел, потому что занялся своим бедром, а когда обернулся, в тряпице не осталось ничего. Ни лепёшек, ни мяса, ни крошек. Тавр сидел с набитым ртом и глядел на пустую тряпицу с ужасом человека, который только что понял, что натворил.

— Я это… — Он проглотил. — Я не хотел. Оно само.

Прикрыл глаза и потёр виски здоровой рукой.

— Рейланд, я всё съел.

— Вижу.

— Я пойду. — Он завозился, подгребая под себя ноги. — Я пойду и добуду. Тут есть зверь, ты же поймал, я петлю поставлю, я…

— Сиди.

— Но я…

— Сиди, шалх тебя задери!

Он сел. Смотреть на него было почти больно. Крупный парень, сын главы дружины, сидел, вжав голову в плечи, и виновато шевелил губами.

— Ты долго не ел, ранен и испуган, — пожал я плечами. — Твоё тело взяло своё.

— Но у тебя теперь нет…

— Не переживай, у меня есть ещё.

Снова сделал вид, что полез в мешок и вытащил из схрона тряпицу с лепёшками, полоски вяленого и мешочек соли. Тавр глядел на это молча.

— Ты… — начал он и осёкся. — Это тоже с него?

— С него.

— И ты дал мне свою? А вдруг его какая-то испорченная.

Пожал плечами. Рассказывать он принялся сам, без просьбы, и рассказывал кусками, потому что дыхания на длинное у него не хватало.

— Выкинуло меня одного, — выдохнул он. — Совсем одного. Даже крика ничьего не слышал, ни твоего, ни Керса, никого. Стою и не понимаю, куда все делись. Ору. Дурак. Наорался и заткнулся.

Кивнул. Это я уже знал по себе.

— Потом вспомнил, что ты вбивал. Разбежаться, не орать, оставить знак, отойти и смотреть. Ну я и…

Он поморщился.

— Сначала я час просто ходил кругами. Не пошёл никуда. Как будто, если долго ходить по одному месту, кто-нибудь придёт.

— Пришёл бы.

— Ага.

Он глотнул из меха и вернул его мне пустой.

— Потом взялся делать по-твоему. Знак поставил, где выбросило, под выступом, ниже колена. Двинулся вдоль стен. Через каждые триста шагов ещё один. Четыре штуки за день поставил.

— Куда шёл?

— Вниз по уклону.

Тут я на него глянул иначе. Вода внизу, и это он вытащил из общих слов, сказанных мимоходом на тренировке. Голова у него работает, только включается позже ног, и я всегда это знал.

— Нашёл?