Тут я немного приврал. Я не знал, умеет ли Плакальщик думать над тем, что вытаскивает, но мне сейчас требовалась не правда до последней крошки. Мне необходимо заставить Тавра усомниться.

До него дошло не сразу. Потом он поднял лицо.

— Значит, спрашивать надо…

— Не о том, что ты знаешь. О том, до чего мог бы додуматься, но не додумался.

— И что это?

— Ответь сначала. Почему Гарст рассказал всё мне, а не тебе?

Тавр нахмурился.

— Потому что он меня ненавидит.

— Нет. Если бы хотел только отвадить тебя от Стражи, сказал бы сам. Он отправил меня, потому что знал: от него ты услышишь угрозу, а не правду. Решишь, что он опять пытается загнать тебя в дружину.

Тавр перестал дышать.

— Он так и сказал мне у стены в Нижнем Клине: «Объясни ему, где его место. Скажешь ты, а не я». И не потому, что не мог, он знал, что ты ему не поверишь.

— Я мог сам до этого додуматься, — выговорил Тавр.

— Мог, но не додумался. И Плакальщик, похоже, тоже. Он достал из тебя голос Вариса, его раненый бок и мой голос. Всё готовое. А сложить одно с другим не попробовал.

Тавр долго смотрел на меня.

— Это ничего не доказывает.

— Не доказывает, — согласился я. — Но мир вокруг звучит, твой источник не сжимается, я перед тобой и даю тебе ответ, которого в твоей голове не было в готовом виде. Если этого мало... Выживем — спросишь у Гарста.

Тишина продержалась долго. Потом он завалился набок, упёрся здоровой ладонью в песок и остался так стоять на трёх точках, свесив голову, и я услышал, как у него в горле что-то дважды щёлкнуло.

Подошёл, присел рядом и положил руку ему на загривок. Он вцепился мне в предплечье и держал крепко, как держатся за древко, когда падают.

— Ты живой, — сказал он куда-то в песок.

— Живой...

Первое, что я проделал, когда он смог подняться, — это увёл его оттуда. Место он выбрал скверно. Даже сектанты, которые не умеют читать след, наткнулись бы на такое случайно, а Плакальщику там и заходить не пришлось бы: подошёл поверху и снял.

— Тут нельзя, — сказал я.

— Я тут уже много часов.

— Тебе везло несколько часов.

Он хотел возразить, поглядел на свои следы, петлявшие вокруг угла, и промолчал.

— А где?... — кивнул я на парня.

— Мешок? — криво улыбнулся Тавр. — Потерял.

— Понятно, — хмыкнул. — Теперь понятно, почему он такой.

Копьё он поднял левой и понёс, упирая пяткой в землю на каждом втором шаге. Нож я вытащил из песка и вернул ему. Шли медленно. Триста шагов вверх по улице, потом вбок через пролом, потом вдоль внутренней стороны кладки, где песок сменялся плитой и след не держался.

Он дышал ртом и запинался о ровное.

Место нашлось на четвёртой попытке. Угол дома, сложившийся внутрь так, что кусок перекрытия лёг на две стены наискось. Вход узкий; сбоку — второй лаз между кладкой и завалом; впереди — открытый двор шагов на двадцать, весь в битом камне, по которому тихо не пройти. Сверху нависало сплошным куском, а не козырьком, из-под которого удобно бить.

Обошёл двор по краю, наметил, куда уходить, и только после этого затащил Тавра внутрь.

Он опустился на камень и вытянул ноги.

— Всё, — выдохнул.

— Не всё. Сядь ровно, дай руку.

Рука была скверная. Рукав я разрезал ножом сектанта. Предплечье раздуло от локтя до запястья, кожа блестела и на ощупь горела так, что ладонь отдёргивалась сама. По внутренней стороне шёл длинный след — ссадина, забитая песком, и вокруг неё кожа побагровела и уплотнилась.

Прощупал кость. Тавр зашипел и дёрнулся, но не заорал, а это уже говорило о многом.

— Кость целая, — произнёс я.

— Она сломана.

Он глядел на своё предплечье с таким отвращением, будто оно ему не принадлежало.

— Ты полз по камню, содрал кожу и не промыл, — продолжил я, разбирая мешок. — Потом таскал копьё и падал. Оно воспалилось, и опухоль давит на всё остальное. Отсюда и то, что пальцы не работают.

— И что теперь?

— Промою, вычищу и замотаю. Скоро опухоль спадёт и ты ею сможешь держать.

Он выдохнул медленно, и по лицу у него прошло облегчение такое очевидное, что смотреть на него было неловко.

Воду я тратил щедро. Промывал долго, выковыривая песчинки ногтем, и Тавр всё это время глядел в стену и считал что-то одними губами. Потом полез в свой мешок за мазью и вытащил всё, что было на палец. Хватило на треть ссадины. Вторая коробочка лежала в Схроне, и она была сектантская. Другого варианта нет.

Сделал вид, что снова полез в мешок, а сам коснулся метки на щиколотке. Коробка появилась в руке. Ещё раз открыл и понюхал. Пахло правильно.

— Что это? — спросил Тавр.

— Мазь.

— У тебя же кончилась.

— Это не моя.

Он открыл рот, чтобы уточнить, и я его перебил:

— Сиди.

Размотал своё бедро. Рана под тряпкой выглядела лучше. Зачерпнул чужой мази на кончик пальца и провёл ею полосу длиной в палец по самому краю, там, где кожа целая.

Потом я сел и принялся ждать.