Из-за угла показалось лицо. Разглядел я его за одну пульсацию, и лучше бы не разглядывал. Губы у него потрескались и запеклись, и по нижней шла чёрная корка. Глаза ввалились так, что скулы торчали. Правую руку он держал прижатой к животу, и предплечье под рукавом было толще, чем должно быть.

— Ты не он, — замотал головой Тавр.

— Я — это я.

— Не он! — Голос у него сорвался в визг. — Рейланд бы… Рейланд бы не пришёл! Потому что… потому что… мёртв.

Левая рука у него дёрнулась к поясу.

— Тавр!

— Не подходи!

Нож вышел из ножен, и рука ушла в замах. Клинок летел в меня.

Глава 5

Вот только вышел он криво. Я сместился на полшага, и нож прошёл мимо плеча, стукнул о кладку за спиной и утонул в песке. Моё копьё осталось опущенным. Поднимать его я не собирался, потому что стоило показать Тавру острое, и он полез бы на меня в ту же пульсацию.

— Промазал, — сказал я спокойно.

— Уйди!

Голос у него сорвался на последней букве и ушёл в хрип. Он держался за угол стены левой ладонью, и пальцы у него на кладке подрагивали. Правую руку прижимал к животу, локтем внутрь.

— Тавр, послушай.

— Не слушаю!

Отступил на шаг, чтобы между нами прибавилось расстояния, и опустился на корточки. С человеком, который сидит, труднее драться. Надеюсь, что он перестанет видеть во мне угрозу, даже если голова всё ещё продолжает орать.

Он это заметил и сбился.

— Чего сел?

— Разговариваю.

— Он тоже разговаривал!

Кладка у него под ладонью хрустнула, посыпалась крошка.

— Всю ночь звал. Варисом. Потом тобой.

Хотелось назвать его набитым дураком, но я сдержался. Спорить с человеком, который уже решил, что перед ним тварь... бесполезно. Любое моё слово он повернёт в пользу собственного страха. Значит, нужны не слова, а проверка.

— Хорошо, — согласился я. — Разберём это. Положи ладонь на камень.

— Что?

— Ладонь на стену, как я учил.

Он не двинулся, только глаза сузились.

— Зачем?

— Затем, что когда она рядом, звук пропадает. Весь. Ветер, осыпь, собственное дыхание. Ты это слышал?

Тавр моргнул.

— И ещё, кое-что. Она давит источником, когда заходит. Твой Росток сожмётся сам, ты его не удержишь. Слушай.

Он всё-таки положил ладонь. Постоял, прижимаясь щекой к кладке, и по его лицу прошло что-то.

Наверху ровно тянуло ветром. Где-то за домами сыпалась струйка песка. В соседнем квартале коротко крикнула птица, обычная, мелкая, из тех, что живут в проломах.

Мир звучал.

— Тавр… — выдохнул я. — Зверь копирует голос, но не облик.

— Чушь! — выставил он копьё вперёд.

Не вышло. Жаль. Значит, одной проверки оказалось мало. Придётся ломать не сам страх, а то, на чём он держится.

— Она бы уже напала, — положил я. — А я тут сижу на открытом с той пульсации, как тебя нашёл. Если бы я был ей, то, наверное, бы не говорил так много и так связанно. Она же только тебя звала.

Тавр не убрал ладонь и не ответил.

— Ты думаешь, она берёт голоса тех, кого забрала. Так тебе сказали? — решил я кое-что проверить.

— Так и есть! — Он оттолкнулся от стены. — Варис звал! А потом… потом ты. И если она тобой говорит, значит…

Он не договорил.

— Значит, я мёртв, — закончил за него. — Понимаю, откуда взялось, но это не правда.

— Не ври мне.

— Первый раз она позвала меня голосом моей матери.

Тавр замер.

Ветер прошёл поверху и утих. Он глядел на меня и ждал продолжения, а я тянул паузу нарочно, чтобы до него наконец дошло.

— Мою мать никто не забирал, — сказал я. — Она много лет назад, за сотни километров отсюда, и голоса её тут никто не слышал. И я его пять лет не слышал.

— Тогда откуда…

— Из моей головы.

Он открыл рот. Закрыл.

— Она лезет не к мёртвым, — сказал я, — а к живому. Стоит ей подобраться к тебе достаточно близко, как она достаёт из тебя тот голос, на который ты откликнешься быстрее всего. Не самый громкий и не самый недавний, а самый дорогой.

Тавр сполз спиной по стене и уселся в песок. Правую руку он так и держал прижатой.

— То есть Варис…

— Может быть жив. Я говорю, что её зов ничего о нём не сообщает. Ни хорошего, ни плохого. Она вытащила его из тебя, потому что ты по нему скучал.

Он опустил голову. Плечи у него дёрнулись один раз, коротко, и он их придавил.

— Я его уже похоронил, — выговорил он в колени. — И тебя.

— И меня, — согласился я. — А потом я вышел из-за камня, и ты решил, что это она.

— А как я должен был решить?!

Он вскинулся, и злость у него вышла жалкая, потому что голоса на неё не хватило.

— Правильно решил, — сказал я. — Не спорю. Вот только твоя осторожность оказалась чрезмерной.

Он уставился на меня, будто ожидал совсем другого.

— Только у неё есть слабое место, и ты его сам нашёл, не поняв, — продолжил я. — Она вытаскивает из твоей головы готовое. Голос, слова, воспоминание, чужую рану. Но то, чего ты сам ещё не сложил, ей взять неоткуда.