Разбирал быстро. Мазь. Плоская деревянная коробочка с притёртой крышкой. Открыл, понюхал, и брови у меня поползли вверх. Запах я узнал. Так пахло то, чем Сорра мазала мне раны. Может что-то другое, но основа та же. Держал открытую коробочку в руке и думал. Такое не варят в подвале на коленке. Такое делают там, где есть травы, весы и человек, знающий, сколько чего класть. И покупают там же, где покупают все. В городе.

Убрал в Схрон и продолжил разбирать. Клинок в полторы ладони, узкий, с тёмным отливом, заточенный так, что край собирал свет ниткой. Рукоять обмотана шнуром достаточно умело. Мой школьный рядом с ним смотрелся деревяшкой.

Хорошая фляга из вываренной кожи, полная, с пробкой на шнурке. Взвесил на ладони и чуть не рассмеялся, потому что полдня назад сидел в темноте и шил себе мешок из четырёх шмыгов, тыкая иглой в палец.

Дальше была еда: полоски вяленого мяса, лепёшки в тряпице и мешочек соли. Пилюли, три штуки в отдельной коробочке, тёмные и шершавые. Повертел одну в пальцах. По виду восстановительная, из тех, что дают в школе после тяжёлых занятий. Вот только класть их себе в рот, я не спешил, даже если это они. Я не уверен, да и мне хватило тех сектантских пилюль, которые я уже проглотил.

Всё ушло в Схрон. Последнее я нашёл не в сумке. Пояс у него был широкий, кожаный, и я снял его, потому что ремни в руинах вещь полезная, а мой держался на честном слове. Стягивая, нащупал под пальцами шов, а там что-то вшито. Подпорол новым ножом. Внутри лежал шнур. Короткий, в два пальца длиной, и пепельного цвета, сплетённый втрое. На нём было три узла, и узлы шли не как попало, а через равные промежутки: один посередине и два по краям.

Знак Тихой Жатвы я знал слишком хорошо, тут было что-то другое. Решил забрать тоже, вдруг это какой-то артефакт, похожий на тот, что мне дал Эрхард? Или это условный знак, чтобы подтвердить, кто ты, как жетон на моей шее?

Уже собирался уходить, но решил ещё раз проверить сумку, после того спрятанного шнура. Продавил всё пальцами и обнаружил кое-что в кармане, который был зашит. Вспорол и достал. Сначала я решил, что это тряпка. Кусок выделанной кожи, мягкой, сложенной вчетверо, потёртой на сгибах до белизны. Развернул на колене и разгладил ладонью.

Сердце стукнуло так, что отдалось в горле. Карта, это была карта! Заставил себя сперва оглядеть улицу и только потом склонился над кожей. Работа старая. Линии выцвели и местами стёрлись, а чертил их кто-то умелый: улицы шли ровными нитями, кварталы заштрихованы, обрывы отмечены зубчиками. Вот только в руках у меня был кусок. Один край был рваным, обтрепавшимся и залоснившимся, и мне досталась четверть, а может, и меньше.

В нижней части шла двойная линия, и за ней ничего. Пусто. Край города, там, где кончается кладка. От края внутрь вели три широких хода, шире всех прочих улиц, и сходились они к одному месту, обведённому кругом. Внутри круга стояло что-то вроде площади.

Пальцы у меня похолодели. Три широких хода вели от края руин к одной площади. Не через завалы и узкие проходы, а по дорогам, которыми могли пройти люди с грузом, повозки или дружины.

Если место сбора выбирали так, чтобы до него сумели добраться ученики без карты, эта площадь подходила. Три дороги, край старого города и большой ориентир, который трудно пройти мимо. Вот только подходила — ещё не значит, что школой выбрана именно она. Место могло находиться у любого из трёх входов или вообще за пределами моего куска карты.

И даже если я угадал с площадью, оставалась проблема похуже: я не знал, где нахожусь относительно этой части.

Место на коже было чужим. Ни своей улицы, ни водосборника, ни того перекрёстка, где ночью лежал на галерее. Ориентиров хватало, вот только все они были такими, какими их видел человек, чертивший эту кожу, а с тех пор половина стен обвалилась.

Может, я стоял сейчас в двух сотнях шагов от края карты. А может, за её обрезанным краем, и тогда толку от неё как от чужой сумки. Провёл пальцем по трём широким ходам. Всё равно. Раньше у меня не было и этого. Я знал только, что кусок города лежит на боку холма, и шёл вверх по уклону, потому что вверх обычно приводит куда-нибудь. Теперь у меня был хотя бы вероятный ориентир: площадь у края руин и три дороги, способные к ней вывести.

Оставалось найти хотя бы одну широкую и понять, куда она ведёт. И вот тут я заметил ещё одно. По всей карте, там и тут, стояли пометки. Не части нарисованного изначально, а нанесённые позже, другой рукой и другой краской, тёмной и уже побуревшей.