— И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни — зачем князь вообще сюда полез? — Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. — Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

— Может, Сергей Иванович. — Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. — Еще как может — если он сам не знает, кто его сын.

Глава 19

— Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

— Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, — усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство — правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал — лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске — ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

— Давай сюда, Петр Алексеевич. — Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. — Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

— Вашим кудесникам спасибо. — Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. — Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

— Непременно. — Полоцкий нахмурился. — Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

— Может, ваше благородие? — Тойво вырос рядом, загородив полнеба. — Нести?

— Может, еще как может, — проворчал я. — Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко — пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я — вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие — хоть повод, надо сказать, и не из приятных.

Мы прошагали по коридору, Полоцкий толкнул дверь, и в нос тут же пахнуло карболкой и еще чем-то аптечным, знакомым. Да и обстановка оказалась под стать. Не большой госпиталь, конечно, но и не полковой лазарет, каких я навидался в Закаспии. Там кровати стояли так тесно, что между ними и боком не всегда протиснешься. А здесь — четыре койки в ряд, застеленные чистым. Шкаф со стеклянными дверцами, за ними склянки и инструменты. Стол, накрытый клеенкой. Керосиновая лампа — горит.

Значит, ждали уже — и когда его высокородие успел предупредить?

Пожалуй, больше всего это напоминало крыло Мариинской больницы, где врачевали знатных господ, разве что масштаб не тот. Оно и понятно — при Конторе большая палата без надобности, людей тут немного, а прочих…

Интересно, а как шишей лечат, если заболеют? Или сразу на новых меняют? Этого добра в столице явно и так с избытком — устанешь считать.

— Доброй ночи, Сергей Иванович.

Из-за полуоткрытой двери шагнула женщина в белоснежном фартуке поверх платья. Наброшен криво, надевала на ходу — подняли среди ночи, ясное дело. Если бы не одежда, я бы решил, что сударыня только что из гостиной в богатом доме… Впрочем, почти так оно, пожалуй, и было: держалась она ровно, без всякой суеты, будто весь лазарет принадлежал ей лично.

Волосы черные — темнее моих будут, хоть я и сам не блондин. Изящная, и роста небольшого — Полоцкому чуть выше плеча. Но спина прямая, сразу видно — не прачка, не горничная, а из господ. И не купеческого сословия — дворянского.

Лет двадцать-двадцать пять… Хотя нет — руки как у молоденькой, но взгляд выдает. Глаза голубые, яркие даже при лампе. Такие лет прибавляют вернее морщин — мои ровесницы смотрят иначе.

Тридцать. А то и побольше даже. Наружности приятной, пожалуй, только холодная какая-то, серьезная. Будто не барышня, а хирург перед операцией.

Впрочем, хирург и есть — не для красоты же ее в лазарет вызвали.

— Вы уж извините, сударыня. — Я чуть склонил голову. — Но такая у нас служба — всякое случается, и не только в положенное время.

— К княжне следует обращаться — ваше сиятельство. — Полоцкий усмехнулся. — Шаховская, Анна Владимировна. Спасительница наша.

Я покосился на него. Не понял, то ли шутит, то ли всерьез. Но нет — лицо важное, без тени усмешки. И стоит как-то иначе, чем обычно. Не руки по швам, конечно — но выражение во всем теле такое, какое обычно бывает при начальственных лицах. Тот же Игнат Карлович подобного обращения не удостаивался.

И дело явно не в титуле. Хотя и это… Выходит, из-за меня целую княжну разбудили.