Я оглядел ее заново. Платье под фартуком — не домашнее, приличное, из хорошей ткани. Манжеты белые, без единого пятнышка. Туфли — с пряжками, хорошей кожи, и стоят, небось, как весь мой гардероб с текинским клычом вместе. На шее кулон на золотой цепочке, в ушах сережки.

Княжна, а лечит. Стало быть, и образование есть, и не какое-нибудь. Курсы при Военно-медицинской академии, а может, заграничное даже — Париж или Цюрих. И талант, и опыт имеются, хоть лет ей немногим больше, чем мне. Государева Канцелярия к кому попало обращаться не будет.

Стоит. И сама в ответ на меня смотрит. Вроде и ровно — руки сложены, лицо спокойное — но на донышке голубых глаз что-то плясало. Не насмешка — скорее любопытство. Будто я не раненый сыскарь, а диковина в Кунсткамере. Или зверь какой.

Похож, пожалуй — взъерошенный, в дырявом сюртуке с бурыми пятнами. Щетина с утра отросла уже, небось. Не служивый человек, а одно сплошное недоразумение. А барышня-то хороша.

Так. Соберись, сыскарь. Не о том думаешь.

Молчание затянулось. Шаховская, видно, поняла это раньше меня — чуть улыбнулась и отступила к двери.

— Петр Алексеевич, пожалуйте сюда. — Она взялась за ручку и отворила. — А вы, Сергей Иванович, подождите снаружи.

— Так точно, ваше сиятельство. — Полоцкий приложил два пальца к виску.

Ничего себе. Это что ж за княжна такая, что ей вот так козыряют?

За дверью оказалась комната поменьше. Побеленные стены, окно задернуто шторой, в углу — столик с инструментами, накрытыми полотенцем. Запах посильнее и знакомый, в свое время еще в Туркестане нанюхался. Там, правда, к нему примешивалась пыль и жара, а здесь — чистота, какой в полковом лазарете не бывает.

— Раздевайтесь, Петр Алексеевич.

Я расстегнул сюртук, стряхнул с плеч — прямо на пол, жалеть уже нечего было, да и под ногами тут как бы не почище, чем у меня в шкафу. Потом принялся за сорочку. Правый рукав пошел, а левый застрял намертво. Ткань пристала к боку, и я собирался уже дернуть посильнее, но Шаховская молча взяла ножницы и срезала присохшее. Так ловко, что я едва успел заметить, как оказался голым по пояс.

— Присаживайтесь сюда, пожалуйте. Руку поднимите. Вот так.

Она усадила меня на стол и осторожно взяла за запястье теплыми пальцами. Прикосновение оказалось неожиданно приятным, но было в нем еще что-то. Не жар, не покалывание — другое. Рана на боку и так не особо беспокоила, а сейчас я и вовсе перестал ее чувствовать.

Вот так княжна. Тронуть не успела — а будто рукой сняло. Сила какая-то. Мягкая, ровная — течет, как вода по руслу.

— Ваше сиятельство… — Я замялся, но все же спросил. — А вы тоже особый… ну, то есть, особая гражданка? Или?..

— Самый обычный человек, Петр Алексеевич. — улыбнулась Шаховская. — Такой же, как и вы.

— Такой же, да не такой. У вас, видимо, талант особый, Анна Владимировна. — Я указал себе на живот. — Раз человека после этого за одну ночь на ноги поставили.

Рука на коже замерла. Всего на мгновение, но я заметил. Пальцы чуть дрогнули, будто хотела отдернуть и передумала. И ответить — не ответила. Отвела глаза, взялась за пинцет и принялась выковыривать из раны обрывки ткани. Как-то уж очень сосредоточенно.

— Завидная мускулатура. — Шаховская провела ладонью по моему плечу. — С гирями занимаетесь, Петр Алексеевич?

— Никак нет, ваше сиятельство. — Я пожал плечами. Ну, то есть, одним плечом, правым — чтобы не мешать орудовать пинцетом у меня в боку. — Просто служба такая. Целый день на ногах. А когда и дрова на третий этаж таскать приходится, когда еще чего.

— А как чувствуете себя? Ну, после того, как вас…

Шаховская замялась. И снова отвела взгляд — и не в сторону, а вниз, на рану. И глазами со мной старалась не встречаться, я это уже второй раз подметил. Зато рассматривала — и еще как. Теплые пальцы прошлись по следам когтей, поднялись чуть выше, к ребрам и замерли, будто наткнулись на что-то неожиданное. Свою работу не узнает, что ли?

Свою ведь?

— Вы уж простите, ваше сиятельство. — Я улыбнулся. — Я, конечно, не врач. Но понимаю, когда человек не жилец. А меня, получается, вот эти самые ручки с того света вытащили.

— Ну… Петр Алексеевич. Должны же у барышни быть свои секреты.

Шаховская улыбнулась — и вроде от души, но глаза остались серьезными. Видимо, я опять сболтнул лишнего. Так что из пузырька ее сиятельство плеснула щедро. Прямо на рану, будто нарочно.

— Ой, простите, Петр Алексеевич! — тут же спохватилась она. — Не щиплет?

— Никак нет, Анна Владимировна. Нисколько не щиплет.

А ведь должно. Я эту дрянь знал по Туркестану — сулема, хлорид ртути, мерзость первостатейная. Фельдшер, когда мне ногу обрабатывал, приговаривал: «Терпите, ваше благородие, сейчас жечь будет, как у чертей в Преисподней».

Чертей я тогда еще не знал. А вот сулему помнил. И правда — так жгло, что я зубами в ремень вгрызался. А тут вроде и налили от души, на рану по самым краям — и ничего.