Додумать я не успел. Дошёл до покоев, стянул сапоги, лёг на минутку поверх покрывала... и провалился в сон.

POV

Сёстры вышли из палаты вместе и, не сговариваясь, направились в дальний угол сада, туда, где меж старых яблонь стояла беседка и где по утрам Иван и Ильдар постигали сабельную науку.

Шли молча. Анна поглядывала на сестру сбоку и ждала, Мария не торопила.

- Ну? – наконец не выдержала Мария. – О чём ты хотела поговорить... по-сестрински?

- О Мише. – Анна сорвала с ветки лист, повертела в пальцах. – Маша, ты только не серчай, но брат наш прав. Дурак он в том, КАК говорил, тут и спорить не о чем. А вот О ЧЁМ говорил, в том прав. Тверь беднеет и чем сильнее становится Москва, тем беднее и слабее становимся мы. Мишиных выдумок тут нет, Маша. Я это своими глазами вижу, каждый Божий день.

- Почему? – Мария остановилась. – Дорога через вас идёт, торг растёт... с чего беднеть-то?

- А ты сядь, я тебе по-простому объясню. – Анна опустилась на лавку в беседке и расправила подол. – Погляди сперва, где Тверь нынче сидит. При батюшке как жилось? По одну руку Москва, по другую Новгород Великий, а мы посерёдке. Два хозяина промеж собой торгуются, а нам с их торговли прибыток – ведь обе стороны за тверскую дружбу платят, да ещё и наперегонки. Тем и кормились без малого двести лет.

- А теперь?

- А теперь Новгорода нет. Стоит он, конечно, где стоял, торгует... да только он теперь тоже Москва. И выходит, сидим мы у одного хозяина в горсти – со всех сторон московская земля.

Мария слушала молча.

- Теперь про торг, – продолжала Анна, загибая пальцы. – Чем тверскому купцу нынче торговать? Всё, за чем люди в очередь становятся: стекло, сукно доброе, железо, воск в огромных количествах, всё это идёт со строгановских дворов. Наши-то возят зерно да кожи, как при деде возили, а им навстречу везут такое, чего у нас и повторить некому. Серебро-то в одну сторону течёт, Маша. От нас к вам. Год за годом, ручеёк за ручейком, а назад не возвращается.

- Так торгуйте тем же, – пожала плечами Мария. – Кто вам мешает?

- Сестра, никто нам не мешает, но секретов, как твой Строганов делает сталь и стекло нам не ведомо. Если ты поделиться ими хо…

- Разумеется, нет, – тут же перебила Мария. При этом она не стала говорить, что сама не ведает как стекло делается. – А дорога?

- А что дорога? Дорога московская, и кормит она прежде всего московский торг. Нашим с неё крохи в кошель идут, за постой да перевоз. – Анна вздохнула. – И это я тебе ещё про мастеров не сказала. У нас в Твери испокон веку кузнецы добрые были, на всю Русь славились, а нынче что ни год, то двое-трое снимаются и уходят. Куда, спросишь? На Строгановку да в Александрийск этот. Там, сказывают, мастеру и жалованье, и дом, и работа по руке, и чести больше, чем у нас иному сыну боярскому. Молодёжь дворянская и та туда же смотрит, которые к твоему двору на службу просятся, а которые прямо к Строганову, в его сотни. Под Казанью-то с Ахматом кто славу взял? Молодым слава нужна, а у Миши какая слава... стена сыплется.

- А ты откуда знаешь, куда наша молодёжь смотрит? – прищурилась Мария.

- Оттуда, что мне их матери плачутся, – отрезала Анна. – Я же дома сижу, мне всё бабье горе первой несут. И последнее скажу, самое худое. Люди уходят. Я по своим сёлам вижу. На Юрьев день мужики снимаются дворами и идут в московские земли. Там подати легче, там на стройках деньгами платят. У меня в вотчинке за два года восемь дворов опустело. Во-семь, Маша. А земля без мужика – трава, и больше ничего. Вот и считай, что у Миши остаётся. Людей меньше, торга меньше, серебро утекает, а расходы у князя те же, что при батюшке были. Оттого Миша и воет. Не по злобе воет, а от бессилия.

Мария Борисовна слушала сестру и честно признавалась себе, что такого расклада не знала. То есть по отдельности знала всё... а вот так, в одну нитку связанным, из уст сестры, которая отродясь в государские дела не лезла, услышала впервые.

Однако верить на слово она не собиралась даже сестре. Особенно сестре, приехавшей вместе с братом-просителем.

- Я тебя услышала, Аннушка, – сказала она. – Подумаю. Велю дьякам поднять росписи по тверскому торгу, проверю каждое твоё слово, не обессудь. А через день-другой позову вас с Мишей обоих. Поговорим спокойно, если братец наш к тому времени остынет.

- Остынет, – усмехнулась Анна. – Он отходчивый. Проорётся, попостится... и придёт как шёлковый.

Они помолчали, и Анна, глядя в сторону дворцовых окон, вдруг спросила совсем другим голосом, лёгким.

- Твой Строганов умеет удивлять.

- Есть такое, – ответила Мария Борисовна.

- И он, говорят, до сих пор холост?

Мария медленно повернулась к сестре и сощурилась.

- На что это ты намекаешь?

- Я? – Анна сделала невинные глаза. – Ни на что, что ты... – и тут же, без перехода, с чисто сестринским сарказмом. – А что это ты так напряглась, Машенька? Али затащила его всё-таки в постель?