- Жаль, что ты брат Великой княгини. А так бы я тебя сейчас по этой палате размазал.

Голоса я не поднял. Но в такой тишине и шёпот слышно, а уж это расслышали все: и Мария, и Анна, и, разумеется, Михаил.

Князь задохнулся. Ему просто не хватило воздуха на ответ, а когда хватило, его понесло по второму кругу. Только теперь он тыкал пальцем в мою сторону, а слова обращал к сестре. Выглядело забавно… будто ребёнок жалуется матери на проделки чужого мальчика.

- Ты слышала?! Слышала, Марья?! Он мне... МНЕ... грозить смеет! В твоём дому, при тебе, посреди белого дня! Вот кого ты у трона держишь! Змею подколодную пригрела, сестра! Он тебе голову задурил своими пушками да стёклами, а ты и рада слушать! По Москве уже шепчутся, в Твери надо мной в голос гогочут... дескать, регентша безродыша слушается! Да он же... да ты хоть понимаешь, чем он тебе так...

- Всё сказал? – негромко произнесла Мария Борисовна.

- Да, но...

- ПОШЁЛ ВОН! – она поднялась с кресла разом, во весь рост. – И ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ!

Михаила качнуло назад, будто его пихнули ладонью в грудь. Вот к этому он готов не был. Ехал он объясняться с сестрой. Получил регентшу всея Руси.

- Что... что ты такое говоришь? – он перевёл ошалевший взгляд с сестры на меня и обратно. – Ты кого выбираешь, Марья? Смерда этого?! Я тебе брат! Кровь твоя!

- СТРАЖА!

Двери распахнулись раньше, чем стихло под сводами эхо. В палату шагнули трое курмышских дружинников. Сабли на бёдрах, лица каменные, и глаза уже отыскали, кого тут вязать.

Михаил посмотрел на них, и его перекосило.

- Выйди сам, брат, – сказала Мария Борисовна уже без крика. – Выйди сам, или тебя выведут. – Она вздохнула и продолжила спокойным тоном. – Уйдёшь на своих ногах и через день-другой позову опять, и поговорим по-людски, остывши. Станешь упираться, и велю выкинуть тебя из Кремля при всём честном народе. Как ты после этого будешь глядеть своей Твери в глаза, брат, я не знаю. Придумаешь сам.

Михаил простоял ещё несколько секунд. Желваки у него ходили ходуном, пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что бы ухватиться. Разум, к чести Тверского князя, одолел. Михаил прошёлся по мне ненавидящим взглядом, прошипел под нос что-то, из чего я разобрал одно только «попомнишь», и пошёл к дверям. Развернулся так резко, что полы кафтана хлестнули по сапогам. Дружинники расступились, пропуская, и створки затворились.

Нас осталось трое.

Анна выдержала приличную паузу. Отошла от двери, неспешно оправила рукав, и заговорила так, будто мы тут всё это время мирно беседовали о погоде.

- Да-а... братец наш всегда был горячим. – Она повернулась ко мне, и глаза у неё смеялись. – Но ты, Дмитрий Григорьевич, в нём это пламя раздуваешь, как мехами в кузне. Стоишь себе молча, руки за спину, а он от одного твоего вида вскипает.

- В этом моей вины нет, – ответил я. – Я с ним про дорогу говорил. Про дедов моих он сам вспомнил.

- Знаю, – легко согласилась Анна. – Хотя, если по чести... он ведь прав. Ты и безродный, и выскочка, – она произнесла это без всякого яда, и перевела взгляд на сестру. – А вот ты, Машенька... ты, зная, как Миша к нему относится, нарочно взяла его на этот разговор, – она снисходительно улыбнулась, – чтобы позлить брата.

- Даже отрицать не стану, – сказала Мария Борисовна. – Пусть привыкает. Дмитрий Григорьевич глава моей Думы, и убирать его с глаз всякий раз, как братцу вздумается приехать, я не собираюсь.

Сёстры посмотрели друг на друга, и между ними прошла искра… понимания что ли, я не разобрал.

- Как насчёт поговорить наедине? – спросила Анна. – По-сестрински?

Мария Борисовна думала недолго.

- Дмитрий Григорьевич, – повернулась она ко мне, – ты с дороги, устал. Ступай, набирайся сил.

- Благодарю, – поклонился я и вышел из палаты.

За дверями я кивнул своим и пошёл коридорами к отведённым мне покоям.

По дороге честно пытался понять, за что Тверской князь меня так люто не любит.

По всем раскладам ему бы за меня свечки ставить, ведь я сторонник его сестры, а Тверь который год стоит нетронутой ровно потому, что её князь регенту родная кровь. К слову, убери Марию и тверскую самостийность Москва проглотит. Я это понимал, Мария это понимала... а Михаил, выходит, понимать отказывался.

Тогда за что? Разве что за старое?! Он ведь ещё после Новгорода требовал, чтобы я убрался из Москвы, от пересудов подальше, чтобы имя сестры рядом с моим не трепали. Я тогда уехал, а потом вернулся, и стал сильнее прежнего, и пересуды, надо думать, вернулись вместе со мной. Только теперь я был не заезжий лекарь-воевода, которого можно выставить за ворота одним словом. Теперь выставлять было поздно, и он это чувствовал. Люди его склада злее всего ненавидят тех, при ком чувствуют себя маленькими. И ведь я его маленьким не делал. Он, вероятнее всего, сам мерился... при каждой моей удаче.