- Дозволишь, князь? – спросил я учтиво и, дождавшись его сухого кивка, продолжил. – Тогда по порядку. Года полтора тому назад ты, Михаил Борисович, подписал грамоту и крест на ней целовал. В грамоте той писано ясно: с московских людей и обозов на новгородском большаке Тверь мыта не берёт, а взамен получает четвёртую деньгу со всякого иного купца, что той дорогой пойдёт. Помнишь ту грамоту?

- Помню, – процедил он. – Только когда я её подписывал, я не знал...

- Чего ты не знал, князь? Что дорога выйдет? – я хмыкнул. – Ты, помнится, первый посмеивался и думал, что дорогу по болотам построить от Москвы до Великого Новгорода не сможем. – Я сделал паузу. – Ну а раз уж мы с тобой начали считать, давай досчитаем до конца. На чьё серебро это чудо строится? Замер и разбивку вели московские люди, и жалованье им шло из московской казны. Камень под гати ломают наши артели, возят наши обозы, кормят их опять же с казны. Мосты через реки, ямы постоялые, вёрсты мерные, кузни при перегонах, – я перечислял без спешки, давая ему время сосчитать вместе со мной, – и всё это, Михаил Борисович, из одного ларя. Серебра туда ухнуло столько, что твоей тверской казне такого и за десять лет не наскрести, прости уж на прямом слове. А свой отрезок ты по уговору вёл собственным коштом. Как ты его вёл, мы с тобой оба знаем: третий год ни шатко ни валко. Нынешним летом моим мастерам пришлось идти в твои земли с московскими деньгами и московскими же людьми – иначе дорога у тебя встала бы вовсе.

Михаил темнел лицом.

- Теперь посмотрим на происходящее с другой стороны. Если ты поставишь мыт на московские обозы, то завтра псковичи на своём конце захотят того же. Затем то же самое пожелает всякий боярин, через чью вотчину верста проляжет, и дорога умрёт, не родившись. И вот тогда, Михаил Борисович, нынешнюю свою тощую казну ты будешь вспоминать с тоской.

Я перевёл дух и закончил уже мягче.

- А коли хочешь с дороги кормиться по-настоящему, так пути для того есть, и пути честные. Ставь ямы да постоялые дворы через каждые тридцать вёрст, руби склады под купеческий товар, заводи кузни, колёсные да шорные мастерские, сажай при дороге корчмы. Обоз в пути ломается каждый день, и всякая починка – это серебро, что оседает у того, кто починил. Хочешь, пришлю людей, что расскажут, как это дело ставится и почём окупается. Дорога тому, кто при ней хозяйствует, платит вдесятеро против всякого мыта, только хозяйствовать надо, князь.

Всё это была чистая правда. Я предлагал князю Рюриковой крови сделаться придорожным хозяином, по сути – купцом. Дело выгодное, умное, только для его ушей это звучало, как совет боярыне идти плясать в кабак за деньги. Я понимал, что предлагал, но другого пути не видел. Тверь исчерпала, вернее должна была исчерпать возможность оставаться самостоятельной. Ещё несколько лет и Тверской сам поймёт, что надо идти под руку Московского князя.

Вот только если Маша уступит, то присоединение отложится на десятилетия.

В палате стало тихо. Анна смотрела на меня с откровенным интересом. Мария Борисовна сидела спокойно, сложив руки на подлокотниках.

А Михаил взорвался.

- Да КТО ты такой, чтобы мне такое предлагалась?! – он шагнул вперёд. – Кто дал тебе право князю Тверскому, Рюриковой крови, толковать про его собственную землю?! Смерд! Кузнецов выкормыш! Титул тебе слепили из милости, грамотку написали задним числом, а ты и поверил, что боярин! Лекаришка курмышский! Тебе бы подковы гнуть да чирьи вскрывать!

Он рубанул рукой воздух, поперхнулся на вдохе... и добрал новую порцию яда.

- А ты у трона встал и рот открываешь, когда князья говорят! «Хозяйствуй, князь»... ты меня ещё жить поучи, знахарь! Городишко себе поставил, стекляшки варишь, доску пилишь, мужиков чужих сманиваешь, думаешь, не ведаю, куда мои людишки бегут?! К тебе бегут! На твои дворы, на твоё жалованье, на твои посулы! Мои деды под Тверью землю держали, когда твоих на свете не значилось, и с самим Донским в родстве состояли. А твоего деда, поди, и поп в книгу записать побрезговал! Двести лет Тверские князья с Московскими за старшинство спорили, и спорили на равных, вот как! А нынче что?! Нынче мне у сестры милостыню просить велено, а над казной, над МОЕЙ казной, кузнецов сын посмеивается! Не смеешь ты тут стоять! НЕ СМЕЕШЬ!

Он выговаривал это мне в лицо, брызжа слюной, и с каждым словом заводился только пуще. Есть такая порода людей – они от собственного крика пьянеют.

На что я стоял и молчал. Слушал. Внутри было на удивление спокойно. Обиды не было. Ведь он был прав, я сманивал людей, при этом не только с Твери, но и с других земель. И хоть Мария сказала мне не трогать Тверь, когда мы присоединяли Псков и Ростов, но планов по её присоединению я не забыл. Поэтому грамота, которую подписал Михаил по дорожному тракту, была специально написана так, чтобы Михаил почти ничего не поимел с неё.

Когда он закончил оскорбительный словопоток, я высказался негромко и раздельно.