И если смотреть правде в глаза, в тот момент я не жаловался. Сам был виноват, и коли уж я ввязался строить отношения, то смешно пенять, что Великая княгиня приходит, когда ей вздумается.

Оставила она меня к рассвету. Скользнула к дверце за поставцом, обернулась, шепнула что-то про «наказание позже» – у неё это стало вроде присказки – и растворилась в темноте хода. И вот тогда, когда за ней стукнула потайная дверца, я и уснул. По-настоящему и без задних мыслей.

Я полежал ещё немного и понял, что дальше лежать бессмысленно. Тело моё отдыха просило ещё, а вот голова уже включилась, потому как остались неоконченные со вчерашнего дня дела.

Внизу, в сенях, топтались двое курмышских. При виде меня подобрались. Я спросил про княгиню. Сказали, что Мария Борисовна с утра у себя в кабинете над грамотами сидит. Я кивнул, решив, что мне пока к ней незачем было идти. К тому же у меня нынче своя работа, скверная, но необходимая.

Я вышел на двор и пошёл к Ощере.

Василия Ивановича я нашёл там, где он обыкновенно в такой час и обретался – в приказной палате, среди дьяков, что сновали вокруг него, как пескари вокруг сома. Ощера меня встретил кивком, отложил грамоту. Я напомнил ему про толмача. Он кивнул, назвал имя, сказал, что человека уже послали и что через час тот будет ждать меня у поруба.

- А ты, боярин, точно с этими двумя немцами возиться станешь? – спросил он, глянув на меня из-под кустистых бровей. – Может, палачам оставишь? У них рука набита.

- Палачам рука набита ломать. А мне надо не сломать, а вызнать. Это разное, Василий Иванович.

- Оно так, – согласился Ощера. – Только не к месту боярину столь грязным делом заниматься.

Он был прав, но вот только не знают палачи на что стоит обратить внимание при развязывании языков.

- Благодарю за беспокойство, Василий Иванович. Но с немчурой я сам пообщаться должен. – Он кивнул, и я пошёл на выход, и по дороге к порубу завернул в казармы, к Ратмиру.

Он сидел на лавке у окна и чинил арбалет. Сотник кремлёвской стражи, доверенный человек, правая рука... а руки всё те же, что и десять лет назад, когда я его в Нижнем купил холопом. Тогда он был угрюмый, битый жизнью мужик из рязанской дружины, с женой да двумя детьми, проданный за долги. Теперь под его рукой три сотни воинов, у него дом с каменным низом, и Мария Борисовна доверяет ему свою жизнь. Но снаряжение он всё одно – чинит сам. Привычка. От неё не отделаешься, сколько ни возносись.

Он поднял на меня глаза, отложил шило.

- Дело есть, – сказал я. – Немцев допрашивать надо, тех двоих. Помоги.

Ратмир помолчал. Он такие дела не любил, но делать это умел получше многих.

- Надо, значит надо, – поднимаясь и откладывая арбалет в сторону, ответил он.

Мы прошли двором, мимо соборов, к дальнему углу, где у самой стены, вросший в землю по самые оконца, стоял поруб.

У входа меня уже ждал человек.

Молодой, на вид лет двадцати пяти, в тёмном дьячьем платье, с чернильницей на поясе и связкой очиненных перьев. При виде меня он низко поклонился.

- Клим Фёдорович Безобразов, боярин, – назвался он. – Из Посольской избы. Пятый сын у батюшки, – добавил он, будто извиняясь.

Пятый сын. Это пояснять было незачем, я и так всё понял. Ни земли ему, ни удела, ни доброго места по старшинству. Старшим братьям – вотчина да имя, а младшему… сам себе дорогу торь (прокладывай). Вот и пошёл в дьяки, языки учить, чтоб хоть чем-то себя прокормить и хоть чем-то роду пригодиться. У них, у младших боярских сыновей, выбор небогатый: либо в службу, либо в чернецы*.

(Чернец – это устаревшее название монаха, члена религиозной общины, который посвятил свою жизнь служению Богу.)

- Немецкую речь откуда знаешь? – спросил я.

- Отрочество в Новгороде провёл, боярин. Батюшка там двор держал, а к нам ганзейские гости частили, по торговым делам. Я при них и навострился. Ежели немец ругаться начнёт, всё переведу, до последнего словца.

- Ругаться он начнёт наверняка, – сказал я. – А вот про остальное поглядим. Одно тебя прошу, Клим Фёдорович. Что бы там ни было, переводи дословно, не меняя смысла. Не привирай, не приукрашивай, не смягчай. Мне правда нужна, а не то, что тебе послышалось. Сможешь?

- Смогу, боярин, – глядя в глаза ответил он. – Не впервой мне в пыточной толмачить.

Мы спустились.

Внизу всё уже приготовили. Трое палачей, привычных к своему делу, в кожаных запонах, с руками как лопаты, стояли у стены и ждали. Посреди подвала, на дыбе, висел рыцарь.

Тот, что пытался бежать ночью. Второго очередь тоже настанет, но чуть позже.

Я осмотрелся и увидел, что у немца руки заведены за спину и вздёрнуты к вороту, но пока его не тянули, держали вполсилы, чтоб дозрел до разговора. Разум у человека, вздёрнутого на дыбу, работает быстрее калёного железа: он загодя рисует себе всё, что с ним сделают, и порой одного этого хватает.