Не знаю, что на меня нашло. Может, три часа в подвале. Может, четыре часа сна на всю ночь… тут ещё спесивый князь при мальчишке меня родом попрекает, второй раз за два дня.

По-хорошему, надо было смолчать. Смолчать, да и уйти.

А тут не смог.

- Пустышка, говоришь, род? – глядя ему прямо в глаза, прошипел я. – Не тебе слово покойного Ивана Васильевича оспаривать. Но даже если и так, и род мой пустой, но живёт сытнее твоего княжеского. У меня казна полная, а у тебя, князь, в кремле стена валится да портки светятся. И вся-то разница промеж нами – я на хлеб зарабатываю, а ты по сёстрам с сумой ходишь. Вот тебе и вся твоя древняя кровь. Голубая, а на неё даже стену подпереть нечем.

Тверского перекосило.

Кровь бросилась ему в лицо, губы задёргались, и он, словно забыв про всё на свете, кинулся на меня с кулаками.

Бил он наотмашь, от плеча, сбоку. Замах его я приметил раньше, чем он его начал. Тело сработало само, на рефлексах – годы муштры, они въедаются глубже всякого рассудка. Я качнулся, ушёл под руку, кулак пролетел мимо уха, и я ответил… резко, снизу, в челюсть.

Приложил хорошо. Голова у Тверского мотнулась, ноги подкосились, и князь Рюриковой крови сел задницей в конскую пыль. Кулак у меня после того удара занемел, и я уже заносил ногу... впечатать, добить, чтоб не поднялся...

- ПРЕКРАТИТЬ!!!

Крик Ивана хлестнул по ушам.

Я застыл с поднятой ногой. Опустил её и тяжело дыша выдохнул. И только теперь, придя в себя, огляделся вокруг.

И понял, что дело худо.

Потому что у конюшен, оказывается, был народ. Много народу. Пока Иван катался, а Тверской ему пел, вокруг натекло бояр... кто по своим делам шёл, кто поглазеть на великокняжеского аргамака, а кто и просто у Кремля отирался, ловил, откуда ветер дует. И все они видели, как воевода Строганов свалил в пыль удельного князя Тверского, брата самой Великой княгини. У изгороди застыл с раскрытым ртом боярин Хромой, а рядом с ним двое из его своры, поодаль маячил тучный жирдяй, которому я когда-то сломал нос, у ворот замер какой-то дьяк с грамотами под мышкой.

Хуже свидетелей и не придумаешь.

Я отступил от Тверского на шаг, поднял раскрытые ладони перед собой, показать всем, что закончил и что лежачего не трону.

- Великий князь, – сказал я громко, чтоб слышали все, – твой дядя на меня бросился, ты сам всё видел.

Иван стоял растерянный. По нему видно было, что он не знает, как теперь быть. С одной стороны, у ног его в пыли сидит родной дядя, кровь Рюрикова, с разбитой челюстью, и утирает губу. С другой, именно он бросился, это все видели, а я всего лишь оборонился. А с третьей, я его учитель, воевода, глава Думы, человек, к которому он привязан больше, чем сам себе в том признался бы. Всё это разом навалилось на тринадцатилетнего мальчишку, и он попросту завис, переводя взгляд с меня на дядю и обратно.

И тут, на моё счастье, подоспел митрополит.

Варлаам появился со стороны собора и с ним двое служек. Оценил он всё одним взглядом... князь в пыли, воевода с поднятыми руками, побледневший князь, толпа бояр с горящими глазами... и не дал делу разрастись.

- Что за срам у святых стен? – негромко сказал он, но так, что услышали все до последнего. – Князь на боярина с кулаками, боярин князя оземь, а вокруг зеваки, будто на медвежьей потехе собрались. Стыдитесь. Эй, подымите Михаила Борисовича.

Служки кинулись, подхватили Тверского под руки, помогли встать. Тот вырывался, зашипел сквозь разбитую губу что-то про «попомнишь» да про «безродного пса», но митрополит так глянул на него из-под клобука, что князь умолк на полуслове.

- Ступай, князь, умойся да остынь, – сказал Варлаам. – А ты, Дмитрий Григорьевич, ступай к себе. И ты, князь, иди в палаты. Негоже Великому князю торчать посреди этого позорища. А вы все… разойдитесь. Нечего тут глазеть.

И разошлись.

Тверского увели служки, он всю дорогу оглядывался и что-то бормотал. Ивана Ильдар с конюшим повели к палатам, и мальчишка тоже оглядывался... то на меня, то в ту сторону, куда уводили дядю. Бояре, потолкавшись и нашептавшись всласть, растеклись кто куда, унося с собой новую сплетню. А я пошёл к себе, растирая занемевший кулак и понимая, что дров наломал знатно.

К вечеру всё это разрослось так, что мы будто по разным углам Кремля попрятались, как коты после драки на заборе. Тверской у себя зализывал рану и, надо думать, копил новую порцию яду. Иван сидел с матерью, и о чём они там говорили я не знал. Я торчал в отведённых мне палатах и ждал, чем всё обернётся.

Обернулось сперва скверно.

Ужин мне принесли в спальню.

Это был знак прямо-таки недвусмысленный... Обыкновенно я ел в горнице, а то и с Машей, ежели дела позволяли и никого чужого рядом не было. А тут, тарелки принесли в спальню, и ешь один, воевода. Стало быть, Мария Борисовна нынче со мной разговаривать не расположена. Оно и понятно. Свалить её брата в пыль на глазах у половины московского боярства – такое даже мне с рук просто так не сходит.