Собрания в малом тронном зале проходили редко. Палата была невелика, шагов пятнадцать в длину, сводчатый потолок да два окна в толстых стенах. Для больших приёмов она не годилась, зато для разговоров, которые предназначались не для лишних ушей, подходила лучше некуда. Покойный Великий князь, сказывают, эту палату за то и жаловал, что стены толстые, окна высоко... что здесь сказано, то здесь и умерло.

По дороге Мария Борисовна успела обрисовать мне расклад в несколько фраз. Чего брат попросит, что она ответит и зачем при этом нужен я. И роль моя в нём, честно сказать, была не из приятных. Но отказывать я не стал. В конце концов, за эти годы я побывал и приманкой, и пугалом, и знаменем. Сейчас же я буду громоотводом. Только не стоит забывать, что молния как раз-таки туда и метит.

- Ты, главное, говори с ним как есть, – сказала Мария Борисовна уже у самых дверей. После чего она поднялась на невысокий постамент и села в большое резное кресло. Я по её знаку встал рядом, по правую руку, и только тут сообразил, что больше в палате нет ни души. Ни рынд у дверей, ни писца в углу, ни девок сенных, ни истопника за печью. Мы вдвоём... и тишина такая, что слышно, как за окном воркует голубь.

Маша вдруг усмехнулась. Тихо так, себе под нос... но я услышал.

- Что тебя улыбнуло?

- Да так... – она глянула на меня искоса. – Представила, как сейчас откроются двери, войдут мои брат с сестрой... а мы тут милуемся. – Она выдержала паузу, и глаза у неё сделались совсем уж бесстыжие. – Или того лучше... ты срываешь с меня одежду и берёшь меня прямо на этом троне.

Я поперхнулся воздухом.

Картинка, надо признать, нарисовалась мгновенно и в таких подробностях, что пришлось усилием воли задвигать её подальше... до лучших времён. Кресло, к слову, было добротное, с широкими подлокотниками...

- «Тьфу ты, – мысленно выругался я. – Кажется, я плохо влияю на Машу… или хорошо?»

В общем, я задвинул эти мысли поглубже и вслух сказал совсем другое.

- Не ожидал, что пара месяцев разлуки настолько снесёт тебе голову, княгиня.

- Сам виноват, – невозмутимо отозвалась она. – Нечего было...

Договорить она не успела. За дверями послышались шаги, створки распахнулись и в палату вошёл князь Михаил Борисович Тверской, а следом за ним Анна.

(От авторов: Анна Борисовна Тверская в реальной истории никакой политической роли не сыграла и в летописях почти не запомнилась. В этой сюжетной линии судьба её сложилась иначе и горше: она была выдана за князя Семёна Оболенского, и муж её погиб в сече на Шелони, когда Анна ходила тяжёлой. От горя и случившейся истерики приключился выкидыш, после которого детей она иметь уже не могла... потому и второй раз замуж не пошла, хотя сваталось к ней немало.)

Тверского князя я не видел года два, и годы эти его не пощадили. Он оставался высок и статен, борода черна и подстрижена... но у глаз легли морщины, каких раньше не было, и знакомый высокомерный взгляд никуда не делся.

Увидев меня подле кресла, Михаил на полшага сбился... совсем чуть-чуть, но я заметил. Заметил и то, как быстро он взял себя в руки: спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, и дальше он шёл уже так, будто меня в палате не было вовсе.

У постамента он остановился и поклонился сестре, по-родственному. Анна склонилась следом.

- Здравствуй, сестрица.

- Здравствуй, брат. Здравствуй, Аннушка. – Мария Борисовна кивнула обоим и повела рукой в мою сторону. – Дмитрий Григорьевич приглашён на этот разговор мною, как глава Боярской думы, ибо дело, с которым ты приехал, я наперёд угадать берусь, и дело это думское.

Я поклонился княжеским особам, как положено: в пояс, но без лишнего усердия.

Михаил совсем слегка кивнул мне. Анна же задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовала учтивость. Был этот взгляд любопытствующим, оценивающим, безо всякой враждебности. С последней нашей встречи она заметно переменилась. Тогда была девушка, а теперь красивая женщина.

- По-родственному я приехал говорить, Маша, – начал почти мирно Михаил. – Безо всяких чинов... как брат к сестре. Чинов промеж нас с тобой и в детстве не водилось. Худо у меня, сестрица. Казна тверская тоща, как великопостные щи. Земли скудеют, служилые разбегаются – кто в Москву на жалованье просится, кто вовсе саблю на соху сменял. Кремль который год стоит нечиненый, стена с полуденной стороны сыплется, а чинить не на что. Я уж и с бояр своих тряс, и с монастырей просил... – он развёл руками. – А через мои земли меж тем большак идёт, какого на Руси отродясь не бывало. Обозы день и ночь, купцы вереницами, добро мимо моих окон рекой течёт, а мне с той реки и напиться не дозволено. Дозволь мне мыт с той дороги брать. Невеликий... Не чужого ведь прошу, Маша... по своей же земле дорога лежит. – Он помолчал и добавил тише, через силу: – Мне ведь, Маша, много и не надо. Стену подпереть да служилым жалованье к Рождеству закрыть... а там год-другой продержусь и, глядишь, само выправится.

Мария Борисовна выслушала не перебивая. Потом скосила глаза на меня, я чуть шевельнул бровью, показывая, что сказать есть что... и она сделала лёгкий жест головой в мою сторону: «говори».