Взял с собой Фадея. У парня, при всей его весёлости, обнаружился редкий дар – он умел быть жутким. Не злым или свирепым, а именно жутким, что для допроса ценнее вдесятеро. Мы сели у отдельного костра, в стороне от лагеря, я неспешно разложил рядом на тряпице ножи из лекарской укладки (исключительно для вида, но вид у них был убедительный) и велел привести русского. Выбрал я смолянина покрепче прочих – судя по одёже, человек этот был в отряде не из последних, а такие знают больше рядовых.

Двое дружинников привели его, посадили у костра и молча, без единого слова, взяли за плечи и наклонили лицом к пламени. В абсолютной тишине и ничего перед этим не спрашивая.

В этом и был замысел: человек готов терпеть за ответы, к этому он себя приготовил, а вот когда его начинают жечь до всяких вопросов, приготовленное рушится.

- Подождите!.. ПОДОЖДИТЕ! – завизжал он, дёргаясь от жара. – Вы же... вы же ничего не спросили!!

- А ты скажешь? – равнодушно поинтересовался я и сделал знак рукой.

Его отвели от огня. И вот тут он совершил ошибку – замолчал. То ли дух перевести, то ли соображал, с чего начать.

- Глаз ему долой, – сказал я, приняв скучающий вид.

Фадей достал кинжал. Медленно, с удовольствием оглядел лезвие у костра... и, насвистывая что-то себе под нос, не пошёл, а пополз к пленному на коленях, по-звериному, наклонив голову набок. В отсветах костра это выглядело так, что у меня самого, знавшего, что это театр, прошёл холод по спине. Просто, на миг представил себя на месте пленника и стало… жутко.

Сознание врага мы ломали комарами, огнём и сейчас этим представлением, и он сломался.

- ВСЁ СКАЖУ! – он забился в путах, пытаясь отползти от Фадея. – Христом Богом... всё скажу! Не надо! Всё, как есть!

Я сделал знак. Фадей разочарованно вздохнул, убрал кинжал и уселся рядом со мной, всем видом показывая, что его оторвали от любимого дела.

- Говори. Имя, откуда, кто послал.

- Микулой звать... Микула я, из Смоленска, при наместничьем дворе служил... – слова из него полились, как из ведра. – Нас послали... это... послал нас Казимир, князь литовский, король, то есть...

Я поднял бровь и сделал жест рукой... короткий, к Фадею. Микула проследил этот жест взглядом и посерел.

- Не так! Не так сказал, прости, боярин! С самим Казимиром я не то, что не говорил... я его и не видал никогда! Со мной говорил пан Николай... Радзивиллович, наместник смоленский! Он королю первый человек в тех землях, его слово, что королевское... Он меня и ещё пятерых смолян к отряду приставил, дорогу казать и на заставах говорить, если что... Подорожные нам его писарь писал!

Вот это уже было похоже на правду.

- Дальше. Кто в отряде был главный? Немцы кто такие?

- Немцы... – Микула сглотнул. – Рыцари. Семеро их было, и при них ещё наёмные, из свеев да из ливонских. Старший у них был господин Дитрих... его конём задавило... Они промеж собой не таились при нас, думали, мы не разумеем, а я по-ихнему малость разумею, при наместнике насобачился... Они люди барона Гюнтера. Так и говорили: барон спросит, барон заплатит, барон шкуру снимет... А барон этот при самом императоре теперь состоит. При германском.

- При каком-каком? – переспросил я, хотя расслышал прекрасно.

- Германском. Они так и говорят теперь... империя, мол, Германская. Государь ихний новый, Альбрехт, как венчался, так первым делом велел старое прозвание похерить и писать по-новому. Мол, была империя невесть чья, а стала Германская, Немецкая то есть, по крови...

- «По крови... ну конечно», – подумал я и почувствовал, как внутри у меня всё стягивается в холодный узел.

- Дальше, – стараясь сохранять видимое спокойствие сказал я. – Как шли? Русские земли не Литва, как вы с телегами до Строгановки добрались и назад ушли, и ни одна застава вас не окликнула?

- Так вели нас, боярин... – Микула съёжился. – Ведал дорогу боярин Селезнёв. Василий Селезнёв, из новгородских... он раньше Великому Новгороду служил, из больших людей был, а как Новгород под Москву отошёл, он в Литву утёк, с казной утёк, вроде как сказывали... Он и дороги знает, и людишки у него по старым местам остались. Где какая застава стоит, где объехать, где мытник, прикормленный... всё он расписал. И провожатых дал, двоих... они нас лесными дорогами вели, а у рубежа ливонского нас ждать должны были его же люди, и корабль в Ругодиве...

- Провожатые его где? Те двое?

- Побиты, боярин... – Микула шмыгнул носом. – Оба в сшибке легли. Они наперёд всех к бою кинулись... им-то в плен было никак нельзя… их по рожам опознали бы.

Логично. Кому есть что рассказать, тот умирает первым...

- Селезнёв сам где?

- Не ведаю, боярин, вот крест, не ведаю! Его люди говорили... в Ливонии сидит, не то в Риге, не то в Юрьеве...