— Нет? А как насчёт твоих врагов? Почему ты так до смерти боишься Силь? Что такого произошло, из-за чего ты промышляла раскопками могил в Крестфолле? Ты не лучше меня, Зефира. И у тебя нет ответов на все вопросы.

— Я никогда этого и не говорила! — Её злость вперемешку с моей едва не разрывает серебряную нить, словно весь этот долг вот-вот взлетит на воздух. — Но ты ведёшь себя так, будто «чернокнижник» — это какое-то высшее существо. Ты мужчина, Арион. У тебя есть магия, но ты всё ещё человек.

— И это худшее, чем я мог бы быть, верно?

— Нет. Худшее, чем ты можешь быть, — это быть полным ненависти, жестоким и одержимым… — На последнем слове её голос срывается. — Мне плевать, что ты человек. Мне важно то, что ты в корне неправ насчёт мерроу. Мне важно, что именно ты — конкретно ты, а не всё человечество — вырезал русалок и засадил меня в темницу. А теперь ты рискуешь нашими жизнями. Если тебе так хочется прыгнуть головой в лесной пожар — валяй. Но не тащи меня за собой.

— Я не просил об этом долге жизни. — Я резко отпускаю её запястье, но делаю это слишком внезапно. Она не успевает удержать равновесие.

Рухнув мне на грудь, она утыкается лицом в мою кожу; её розовые волосы рассыпаются плечами, полностью скрывая чёрные гниющие вены. Ни один из нас не двигается. Какое-то время мы просто застываем. Поддавшись порыву, я аккуратно убираю прядь с её лица и заправляю за ухо. Она поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом, и то, что она видит в моём лице, заставляет её испуганно отпрянуть. Она поспешно отползает к противоположной стене пещеры.

Я жду, что она начнет язвить. Одарит меня презрением. Скажет подавиться сыром и сдохнуть. Но она не делает того, чего я от неё жду. Она, чёрт побери, никогда этого не делает.

— Почему ты приказал мне бежать? — тихо спрашивает она. — Когда эти твари из культа зажали нас в угол, и их вожак душил меня… ты крикнул им пытать тебя. Убить тебя. — Её взгляд скользит по моей груди, задерживаясь на венах, а затем снова поднимается к моим глазам.

— А есть разница?

— Да.

— Почему?

— Потому что мы связаны, Арион. И мы в этом дерьме вместе, независимо от того, как сильно ты ненавидишь меня, а я — тебя.

Она права. Я действительно ненавижу её. Даже сейчас, когда она сидит в неоновом свете древнего грота, окутанная фиолетовыми и синими бликами, словно ожившее божество океана, у меня просто нет другого выбора. Перестать ненавидеть мерроу — всё равно что вырвать последнюю частицу Мортема из своего тела. Последние крупицы былого величия. Перестать ненавидеть Зефиру означало бы признать себя окончательно, безвозвратно сломленным. И всё же, чем дольше я вглядываюсь в её глаза, тем яснее вижу скрытую там правду. Словно фасад из солнечного света натянули поверх тёмной, холодной луны. Яркой, но лишь потому, что всё вокруг погружено во мрак. Такой же бездонный и бескрайний, как ночное небо глубин.

Я не могу оторвать от неё взгляда.

Как и она от меня.

— Культ Мортис тайно используется для обучения чернокнижников, — произношу я, потому что кажется несправедливым видеть её уязвимость и скрывать собственную. — Чтобы пройти Испытания, мы обязаны научиться терпеть любую боль. Магия выжигает наши души. Она перекраивает нас во что-то новое. В нас не должно оставаться слабости.

Она тяжело сглатывает, её ладони сжимаются в кулаки:

— И как… как они тренировали тебя?

— Пытками.

Острие клинка полосует шею мальчика. Кровь бьёт фонтаном. Мальчик задыхается, багровые капли пузырятся на его губах и стекают на холодный мраморный пол — но на этот раз ему удаётся сдержать крик. Его режут снова. И снова. Он подавляет эту агонию, каждую её каплю, думая только об отце. О том, кем он станет, если провалит Испытания.

Я моргаю, прогоняя воспоминания. Они больше не принадлежат мне. Они принадлежат кому-то другому. Кому-то более молодому. Более глупому. Слабому.

— Я знаю, что это было нелогично. Знаю, что ты всё равно почувствовала бы эту боль через шнур. Но я слишком хорошо знаю, на что они способны… и я просто не хотел, чтобы они делали это с тобой. Не тогда, когда я могу взять это на себя.

В туннеле воцаряется тишина. Удушающе горячая, словно под каменным полом тлеют угли. Взгляд русалки медленно сканирует моё тело, задерживается на крыльях — слишком пристально, чтобы это можно было назвать безразличием.

А затем она тихо говорит:

— Я бы тоже с этим справилась.

Я издаю короткий, горький смешок:

— Я не сомневался в тебе, Зефира.

— Знаю. — Она наклоняется вперёд, обхватывая колени руками и прижимая их к груди. Через связь мгновенно проносится вспышка чужой боли. Отголосок девичьего крика — молодого, отчаянного, дикого — буквально бьёт по моим барабанным перепонкам. Столько концентрированного страдания, что мои лёгкие сжимаются, а в глазах темнеет. Но так же быстро, как появилось, это эхо исчезает. Словно мне всё просто померещилось. — Я умею справляться с болью, чернокнижник. — Она не пытается отгородиться от связи. От своей правды.

Чёрт.