— Арион Стоун. — Он продолжает спускаться ниже, ниже, ниже, останавливаясь прямо перед мальчиком, где носком сапога небрежно отпихивает в сторону его отца. — Я не могу помочь этому ничтожеству. Он был гнилью, а всякая гниль должна быть истреблена. Однако я могу помочь тебе, если ты сам того пожелаешь. Я могу даровать тебе силу истреблять гниль самостоятельно.

— Что? Как? — Дыхание перехватывает в горле мальчика. Он косится на отца. Он видит только кровь и мозг. Он скучает по смеху отца. По отцовской улыбке. Он не был гнилью. Ведь так?

— С помощью магии, Арион. Через магию возможно всё.

Но это было не так. Это не так. У магии есть пределы, а смертность — это тюрьма, из которой мне не сбежать. Какой смысл был жертвовать всем? Какой смысл был в пытках, битвах и смерти? Я должен был сделать Мортию лучше. Я собирался сделать её безопаснее.

— Арион? — мелодичный голос разносится по туннелю, вырывая меня из мыслей. Зефира. — Ты… ты доверяешь ему? — спрашивает она. — Ты уверен, что нам стоит держать его при себе?

— Теперь, когда ты засосала его, ты хочешь от него избавиться?

— Это нечестно. Я просто пыталась помочь.

Нет. Это было нечестно. Но я не могу дышать из-за внезапного наплыва эмоций. Я не могу ни на чём сосредоточиться из-за этого сожаления. Страх, что я совершил ужасную ошибку. Вид чёрных вен, паутиной покрывающих мою грудь, вызывает новый приступ желчи в горле. Когда это произошло?

Когда всё пошло прахом?

— Извини, — выдавливаю я. Слишком грубо. Слишком коротко. Паршивое подобие извинения.

Тем не менее Зефира смеётся:

— Замри, моё сердце. Извинения от чернокнижника. Что дальше? Проповедь от рыбы-капли?

— Смешно. — Я прислоняюсь спиной к острой стене и откидываю голову на камень. — Гавриал не убьёт нас. Он заядлый игрок, но никогда не был убийцей. И он умён. Он знает о Безднах больше, чем я. Хотя я не знаю, насколько он будет лоялен. Он всегда будет заботиться в первую очередь о себе. — Впрочем, как и я, верно? Разве не поэтому я спас русалку от виселицы?

— Нежелание умирать — это я могу понять, — признаётся она.

— Я тоже.

Знакомая тревога проносится по серебряной связи. Я беру его в руку, проводя большим пальцем по деликатной поверхности. Она мягко выдыхает в ответ. Звук, кажется, отражается от каждой стены.

Хотя это первое мгновение, когда я остался наедине за последние несколько дней, и, хотя у меня нет для этого никаких причин, кроме, возможно, самосаботажа, я вызываю искру магии из жара между рёбрами. Визуализируя её чешуйки, капли солёной воды на каждой из них, я мысленно высушиваю их. С одним лишь взмахом ресниц мне удаётся превратить её хвост в ноги. Я понимаю, что всё сработало, когда она ахает. Затем она прочищает горло.

— Спасибо.

— Благодарность от русалки? — вторю я с сухим смешком. — Замри, моё сердце.

Шаги звучат тихо и неуверенно в гроте, переходя в туннель, где Зефира заглядывает внутрь. Она сменила свои изодранные юбки и сломанный лиф на рубашку Гавриала. Должно быть, я высушил и её тоже. Пуговицы с трудом удерживают ткань на её груди и бёдрах. Ткань слишком тесная, слишком маленькая. Я свирепо смотрю в потолок, после чего снимаю собственную рубашку, высушиваю её магией и швыряю в неё.

Она с лёгкостью ловит её:

— Это ещё зачем?

— Выглядишь так, будто тебе неудобно.

Её лоб прорезает мягкая, обеспокоенная морщинка:

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. — Я приподнимаю шнур. — Я чувствую это.

Её пальцы тянутся к пуговицам, и она начинает расстёгивать их. Когда я крепко зажмуриваю глаза, она снова смеётся:

— Там нет ничего, чего бы ты ещё не видел, чернокнижник.

Но она не понимает. Эти последние несколько дней сломали меня. Они уничтожили меня. Раньше я контролировал свои эмоции. Раньше я, чёрт возьми, вообще ничего не чувствовал. Теперь всё, что я знаю, — это боль, истощение и выгорание.

— Ладно. Я прилична. Можешь снова смотреть.

Я приоткрываю один глаз, чтобы убедиться, и она порочно улыбается мне. Устроившись на старом ящике, она скрещивает ноги, и моя рубашка задирается высоко по её бёдрам. Твою мать. Она выглядит как ожившая картина: плавные изгибы, золотистая кожа, глаза, блестящие от лукавства и чего-то ещё — чего-то тайного и тёмного. Её язык касается губ, чтобы увлажнить их, и я напрягаюсь.

Она — чистая пытка.

Я отвлекаюсь, материализуя буханку хлеба, головку сыра, две груши и бутылку клубничного вина. Простая еда. Простая магия. Мы не ели нормально с тех самых пор, как… боги, когда? Её желудок урчит при виде еды. Она спрыгивает с ящика, чтобы подойти ближе, и я раскладываю угощение на бочке.

— Богиня, это выглядит божественно. — Она без приглашения впивается зубами в хлеб, издавая стон при первом же укусе. Она собирает упавшие крошки большим пальцем, прежде чем слизать их с кончика пальца. Пожалуй, это было не лучшее отвлечение. — Как ты это делаешь? — спрашивает она после следующего куска.

— Магию?

Она кивает и забирает сыр из моей руки, счищая слой оранжевого воска.