Но это ни капли не унимает нарастающую боль между моих ног. Ладонь Ариона застывает в считаных дюймах от его паха, плоско ложась на твёрдый живот, и, великая богиня, как бы мне хотелось, чтобы он опустил её чуть ниже. Всего на пару дюймов. Ровно настолько, чтобы начать ласкать себя и выпустить меня из этой проклятой тюрьмы вожделения. Серебряный шнур снова пульсирует, безошибочно передавая всю лавину моего желания, и его взгляд резко сталкивается с моим. Он до хруста сжимает челюсти. В его расплавленных глазах вспыхивает ярость напополам с фрустрацией.

А я всё ещё смотрю. И всё ещё изнываю от голода.

Его рубашка кажется сейчас сплошным недоразумением: ткань слишком тонкая, слишком колючая, слишком… это не он. Мне хочется сорвать её с него. Хочется подползти к нему на коленях. Мне нужны его руки, его рот, его язык, всё его существо. Я хочу чувствовать его кожу на своей. На себе. Внутри себя. Хочу резких, грубых толчков. Мне не нужен контроль. Я хочу безрассудства. Я хочу…

Его.

Земля едва заметно подрагивает от его попыток сдержаться. Он свирепо смотрит на меня. Я — на него. Это его вина. Его вина в том, что он спас мне жизнь и намертво переплёл её со своей. Это… это просто связь. Всего лишь магия долга. Но ощущается это как нечто гораздо большее, и я, чёрт побери, не могу дышать. Меня превратили в сухую щепку. Заставили гореть.

Внезапно вспышка горячей магии обвивает мои запястья. И намертво прижимает их к полу над головой. Взгляд Ариона вспыхивает золотом, его мышцы напрягаются, пока я лежу — всё ещё лишённая возможности издавать звуки — всего в нескольких дюймах от него. Я невольно выгибаюсь навстречу этому призрачному захвату, чувствуя, как капли пота стекают по шее и ложбинке между грудей. Арион грязно ругается — я вижу это по его губам, хотя не слышу ни звука, кроме оглушительного стука собственного пульса, — и его магия скользит ниже. Это лишь иллюзия прикосновения, фантом того, чего я так жажду, но этого достаточно, чтобы я беззвучно застонала. Она скользит по моему телу, словно обжигающая ладонь, поверх рубашки, и, чёрт, я молю о том, чтобы он просто разорвал эту ткань. Чтобы между нами ничего не осталось. Эта связь сводит меня с ума. Я окончательно потеряла рассудок, и мне кажется, что я не верну его, пока мы… пока он…

— Зефира, — стонет он вслух, и этот хриплый, надрывный звук прорезает тишину ночи. Он бьёт по моим натянутым нервам.

Я резко втягиваю воздух, когда призрачные пальцы Ариона поднимаются по моему бедру. Он сдвигает мою рубашку выше, а его магическая хватка на моих запястьях остаётся железной.

— Чёрт.

Я неистово киваю, умоляя его продолжить. Он — человек. Я — русалка. Но, возможно… возможно, мы можем позволить себе это? Один-единственный момент.

— Это не обязательно должно что-то значить, — шепчу я.

И, богиня, как же это больно. Ему тоже должно быть больно, потому что он опускает руку вниз. Обхватывает свой член через ткань с судорожным вздохом. Просто чтобы сдвинуть его. Поправить.

Этого мало.

— Долг жизни, — хрипит он. — Это… это не мы.

— Да, это не мы, — соглашаюсь я, разводя ноги шире.

Его призрачное прикосновение очерчивает внутреннюю сторону моего бедра, лаская нежную кожу у самого лона. На этот раз мой стон срывается без всяких барьеров, потому что это приятно. Не плохо. Не нормально. И даже не «достаточно хорошо». Впервые за целое десятилетие что-то ощущается по-настоящему правильно. И я хочу этого. Хочу больше. Этот жар, эта боль и это наслаждение — это и есть вкус жизни, и я жажду его.

— Ещё, — требую я.

Его взгляд буквально прожигает меня насквозь:

— А что будет завтра? Когда мы проснемся, и нам придётся смотреть в глаза тому, что мы сделали?

— Я не умею стыдиться, — честно говорю я, уже едва ли не задыхаясь. — И в регресс я тоже не верю. Мы двое взрослых людей, способных давать согласие, и ты… — умопомрачительно красив — …вполне себе ничего. А я, если ты не заметил, чертовски великолепна. Почему бы и нет? Если только чернокнижники не дают обет целомудрия…

Словно в ответ на мой вопрос, его магия резким, горячим толчком прижимается к моему клитору.

— Чёрт, — шиплю я. — Он… этот историк может нас услышать?

Арион тоже ругается, его дыхание становится ещё более рваным, чем моё. Очередной всплеск магии. В воздухе резко пахнет лимоном и мёдом. Пахнет им.

— Нет. Не может.

Чернокнижник удерживает контроль на одной-единственной ниточке — ниточке, которая, кажется, стремительно распускается с каждой секундой.

— Я не должен чувствовать ничего из этого, — рычит он, перехватывая серебряный шнур рукой и резко натягивая его. От этого движения — от сопутствующего ему дикого, необузданного прилива экстаза — я выгибаюсь ещё сильнее. Из моей глотки вырывается хриплый, животный стон. Его золотые глаза вспыхивают. Становятся темнее, голоднее. Словно он собирается сожрать меня целиком.

— Чернокнижники отбрасывают эмоции, — чеканит он, и в его голосе звучит ярость. — Мы приносим в жертву своё прошлое, чтобы гарантировать будущее. Нам не нужны смертные пороки, чтобы жить.