— Да, сделал. — Он откидывается назад, опираясь на крылья и стену. — Мне запретили использовать магию. Смерть должна была наступить непосредственно от моих рук. Старейшины хотели знать, что мы способны выполнить любую работу — любую грязную работу, которая потребуется королевству. Мне пришлось обхватить руками шею этого человека. Пришлось душить его медленно. Он плакал. Умолял. Обоссался. Я не помню ни его имени, ни его преступления, но я… я помню его усы. Помню, как они дёргались, и чем сильнее он рыдал, тем больше соплей размазывалось по этим редким седым волоскам. Это вызывало у меня отвращение. Мне было плевать, что он умирает. Меня бесило, что он выглядит мерзко. Он умолял меня, говорил, что у него две дочери, а я просто выдавил из него жизнь без единой лишней мысли.

— Но ты запомнил и это, — тихо замечаю я.

Он в замешательстве качает головой:

— Что?

— Что у него были две дочери.

Арион фыркает:

— Прямо образец добродетели.

Я пристально смотрю на него. Это совсем не похоже на Ариона. По крайней мере, на того Ариона, которого я пыталась утопить в Сель несколько дней назад, или на того Ариона, который дрался со мной на улицах Крестфолла.

— Ты когда-нибудь жалел об этом?

Запустив руку в волосы и откинув голову назад, к стене, он берет паузу в несколько секунд, прежде чем ответить.

— Я не знаю. Раньше — нет. Я всегда считал, что поступаю правильно. Думал, что чернокнижники — это добро, преступники — зло, а мир раскрашен в четкие контрастные цвета. Чёрное и белое. Правильное и неправильное. Чернокнижники должны быть героями. Всё, что мы делаем, должно служить благу человечества.

Я с трудом решаюсь спросить:

— А что ты думаешь теперь?

Его взгляд буквально прожигает меня насквозь:

— Я не знаю, Зефира. Может, дело в том, что я чуть не сдох, может, в измене собственному королевству, а может… может, дело в тебе. Но мир больше не кажется мне таким однозначным, и я уже не уверен, герой я или злодей.

«Может, дело в тебе».

Я тяжело сглатываю, пока он опускает взгляд на мой хвост. На мою чешую. Он мрачно продолжает:

— Нам твердят, что русалки едят детей. Я видел, как русалки очаровали и вырезали половину королевского дворца. Я сражался с армиями русалок на побережье. Но я также… — Он глухо, раздражённо рычит. — Я видел точно такую же порочность и среди людей. Я сражался с людьми, их армиями, их убийцами. И в то же время я чувствую твои эмоции. Каждый час, каждый грёбаный день ты чувствуешь так много. Это проникает в меня. Заражает меня. — Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Словно больше не боится смотреть. — Ты вскрыла меня, Зефира. Что бы со мной ни сделали те Испытания, ты всё уничтожила. Ты уничтожила меня прежнего.

К щекам приливает жар, и я абсолютно не знаю, что сказать. Как это выразить. Не тогда, когда внутри меня самой столько всего непоправимо сломано.

— Не отвечай, — поспешно добавляет он. — Я сказал это не ради ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала: даже видя самые тёмные закоулки твоей души, я также видел твой свет. И я восхищался этим светом. — Он мягко берёт меня за щёку, и его большой палец почти благоговейно очерчивает контур моих губ. — Что-то в Силь до смерти пугает тебя, и, если ты захочешь поговорить об этом — я здесь. Мы в этом вместе. Моя тьма может стать твоей тьмой. Твой свет — моим светом.

По какой-то причине эти слова — «мы в этом вместе» — окончательно ломают меня. Они бережно подхватывают мои секреты, а затем с размаху швыряют их о стену. Разнося в щепки, уничтожая миллионы жалких осколков. Арион собирается убрать руку, но я перехватываю его запястье, и он замирает. Вслушивается.

И я рассказываю ему. Обо всём.

Я рассказываю ему о мальчике по имени Джасин. Рассказываю о сделке, которую заключила со зловещим колдуном. Рассказываю, чем всё закончилось: кандалами на моих запястьях и тем, как колдун тащил меня через самые глубокие пучины океана, чтобы запереть за стенами своего замка. Рассказываю о кромешной тьме, которая длилась днями, месяцами, о том, как я голодала, выла, билась в это янтарное окно и умоляла о помощи.

Я рассказываю ему абсолютно всё — кроме того, как именно я сбежала. Потому что к этому я ещё не готова. Пока нет.

Я не хочу, чтобы он посмотрел на меня по-другому. Не хочу, чтобы мягкость в его глазах снова сменилась холодом.

На протяжении всего рассказа Арион не прерывает меня. Но он притягивает меня к себе и крепко обнимает. Он держит меня, нежно перебирая пальцами мои волосы, когда я упоминаю, как колдун заплетал их слишком туго. Как усаживал меня к себе на колени и дёргал за волосы на глазах у своих слуг. Как смеялся и слизывал мои слёзы, когда они падали на щёки. Арион продолжает обнимать меня, даже когда я замолкаю. А затем он начинает извиняться — снова и снова, пока серебряный шнур связи путается вокруг наших тел, намертво связывая нас вместе.

Вместе.

Это странное чувство. Я так привыкла быть одна. Но Арион здесь, и он не отстраняется ни от чего из услышанного. Ни от одной моей части.