Снова вой. Из-под одеяла вырвался звук, похожий на всхлип, и прежде, чем Адам успел осознать, что происходит, Персефона забралась на противоположную сторону его кровати, свернувшись в клубок под своим одеялом.

Еще один его плохо продуманный план обернулся против него самого. Если бы он просто ответил ей, когда она вошла, и отправил обратно в комнату, прочитав нотацию, он не оказался бы в таком затруднительном положении. Она была в его комнате, в его святилище, куда никто никогда не заходил. И вела себя как трусиха.

«Она ведь пыталась взять себя в руки», — напомнил он себе, но тут же отмахнулся от этого оправдания.

— Прости меня, Адам, — внезапно прошептала она. На мгновение он испугался, что она поняла — он лишь притворяется спящим. Быть пойманным на притворстве перед собственной женой было унизительно, а к этому чувству он не привык. Но она продолжала, к облегчению Адама. Похоже, она верила, что извиняется перед спящим мужем. — Я пытаюсь быть храброй.

Храбрости ей, судя по всему, так и не прибавилось. Персефона оставалась в своем коконе на его кровати всю ночь. Адам знал, что она не уходила и сам он почти не сомкнул глаз. Он не привык к звуку чужого дыхания в своей комнате, не говоря уже о тех тихих звуках, что она издавала во сне, и о том, что она ворочалась несколько раз за час.

Незадолго до рассвета Персефона проснулась. Адам тоже, и он наблюдал — всё еще притворяясь спящим, — как она медленно и тихо вышла из комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. Казалось, она не хотела, чтобы он знал о её присутствии.

Волки, заметил он, замолкли. Адам гадал, осталась бы Персефона, если бы они продолжали выть. Кого она боялась больше — зверей или его самого? Он привык внушать страх, но, по необъяснимой причине, он почти надеялся, что волки пугали её сильнее.

***

— Разумеется, вы должны позаботиться о матери, — сказала Персефона Хьюитту днем, когда в один из экипажей Килдеров грузили горы его дорожных сундуков. Кроме легкой неловкости при первой встрече с Адамом утром, Персефона ничем не выдала, что прошлой ночью случилось нечто необычное. Значит, она не собирается признаваться в своем страхе или в своем неожиданном решении проблемы? Адам не знал, как к этому относиться.

Он слушал их разговор, стоя рядом с Персефоной и намеренно расположившись так, чтобы Хьюитт непременно заметил его близость к жене. Пусть Хьюитт уезжает с картиной супружеского блаженства — хоть и притворного — перед глазами, чтобы ему было не по себе всю дорогу до Йорка.

— Надеюсь, она не слишком серьезно больна, — сказала Персефона. Хьюитт покачал головой. — Моя матушка воображает себя больной всякий раз, когда я задерживаюсь дольше, чем ожидалось.

«Сидит у мамочки под каблуком, не так ли?» — подумал Адам.

— Должно быть, это мешает вам путешествовать свободно. — Персефона, казалось, искренне сочувствовала Хьюитту, как будто он не сам навлек на себя эти неудобства, потакая капризам родительницы. Хьюитт кивнул.

Адам покачал головой:

— Неужели у тебя нет братьев, способных присмотреть за ней? — Очевидно, Хьюитт никогда серьезно не задумывался над решением проблемы.

Прежде чем ответить, Хьюитт нервно кашлянул. Если бы только этот человек обзавелся хребтом и научился постоять за себя! От мысли, что этот слизняк станет следующим герцогом Килдером, Адама буквально тошнило.

— Мои братья вполне способны, — сказал Хьюитт, и в его голосе снова прозвучала извиняющаяся нотка. — Но как старший сын, я чувствую... морально, этически... это действительно моя ответственность. Мой долг.

Значит, в Хьюитте всё же была капля твердых убеждений. Адаму не хотелось этого признавать, но он никогда не скупился на похвалу там, где она была заслужена. Впрочем, Хьюитт всё равно оставался идиотом — взять хотя бы их вчерашний нелепый разговор за портвейном.

— Леса в этой части страны весьма впечатляющие, — изрек тогда Хьюитт. — Подумать только, сами друиды могли гулять под этими самыми деревьями.

— При условии, что друиды обладали способностью путешествовать во времени, — сухо ответил Адам. — Лесу Фалстоуна всего четыре сотни лет.

Как человек, столь невежественный в вопросах истории Фалстоуна и владений Килдеров, может претендовать на наследство? Идиот.

— Обязательно навестите нас снова, — услышал Адам слова Персефоны. Прежде чем он успел возразить, Хьюитт уже проехал под внутренней аркой и покинул Фалстоун.

Персефона посмотрела на Адама, выражение её лица было непроницаемым.

— Он вас больше не видит.

Адам вопросительно приподнял бровь. Что означало это замечание?

— Вам больше не нужно притворяться, что вам нравится стоять рядом со мной. — Она отвернулась и медленно, с почти осязаемым достоинством, вошла в огромные парадные двери замка Фалстоун.

Куда-то исчезла трепещущая фигура, прятавшаяся ночью от волков. Адам оценил её смелость — он всегда приветствовал силу духа, — но язвительный упрек, который она бросила ему в лицо, задел его сильнее, чем ему хотелось бы признать.