Её братья. Адам почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Неделю назад, — прошептала она.

«Двадцать первое октября», —подсчитал Адам в уме.

— Близ мыса Трафальгар. — Слова давались ей с трудом. — «Триумфатор» понес тяжелые потери.

— А что твои братья? — Хьюитт задал вопрос, который вертелся на языке и у Адама.

Слезы потекли еще быстрее, подбородок задрожал.

«Нет», — подумал Адам, садясь рядом с ней на софу и не зная, что делать.

— Эвандер погиб.

13.

Семь дней прошли как в тумане из горя и слез с тех пор, как пришло известие о гибели Эвандера при Трафальгаре. В той же битве пал и великий адмирал Нельсон. По предварительным подсчетам, число погибших превышало четыре сотни, а раненых было втрое больше. Имя Эвандера значилось в первом же списке павших, достигшем Лондона, один из дядей папы прислал весточку в Шропшир и ей самой, едва прочитав его. Судьба Лайнуса оставалась неизвестной.

В памяти Персефоны Лайнус запечатлелся таким, каким был в день отъезда: он изо всех сил старался казаться храбрым, но в глазах его застыли страх и предчувствие беды. Силы небесные, он был совсем ребенком, всего одиннадцати лет от роду. Столько же сейчас Дафне. Как она могла позволить ему уйти в море?

И теперь он остался совсем один, лицом к лицу с ужасами войны, и, скорее всего, на его глазах погиб брат.

Персефона сидела в том уголке сада, куда пришла на следующий день после свадьбы, чтобы выплакать свое горе. Казалось, ей следовало бы плакать и сейчас, но сил на слезы больше не осталось. Она пришла сюда не ради рыданий, а в поисках уединения.

С той ночи, когда пришла весть об Эвандере, она на каждом шагу сталкивалась с участливым мистером Хьюиттом и ставшим еще более молчаливым Адамом. Обоими она была сыта по горло. Всё, чего ей хотелось на самом деле — это быть со своей семьей.

Персефона закрыла глаза, стараясь не видеть тусклого света приближающейся зимы. Папа, должно быть, вне себя от горя. Она почти сама вырастила Эвандера с шестилетнего возраста, после смерти матушки. Боль пронзила её. Она даже не могла вообразить, что чувствует отец, потерявший ребенка.

Сестры, верно, совсем растеряны, ведь ни одна из них не умела понимать их вечно витающего в облаках родителя. Когда его разум был чем-то обременен, он становился совершенно недосягаемым. Лишь она знала, как достучаться до него в такие минуты. Но сейчас она была слишком далеко.

А Лайнус? Неужели Лайнусу некому помочь?

Тень упала на лицо Персефоны. Она чуть приоткрыла глаза. Перед ней стоял Адам, мрачный как обычно, с длинным узким свертком под мышкой.

— Добрый день, Адам, — слабо произнесла Персефона. Ей не хотелось ничьего общества.

— Прости за беспокойство. — Адам, казалось, прочел её мысли. Он указал на сверток.

— Это пришло для тебя, и я хотел кое-что объяснить.

— Объяснить?

Адам протянул ей сверток, его губы были сжаты в суровую линию. Она взяла его и положила на колени. Адам выглядел всё более неловко. Желваки на его челюсти заиграли, взгляд метался от свертка к почти голому розовому кусту — он делал всё, чтобы не смотреть на неё.

— Присядь, пожалуйста, Адам. — Эта просьба удивила её саму.

— Мне и так хорошо, — буркнул он.

На мгновение она хотела уступить, но в итоге решила проявить характер.

— Я прошу об этом не ради твоего удобства, Адам, а ради своего собственного. У меня нет ни малейшего желания задирать голову, пока ты нависаешь надо мной.

Он удивленно приподнял бровь, но после секундного колебания присел на каменную скамью рядом с ней. Персефона и не осознавала, насколько она мала, пока Адам не занял место рядом. Их плечи соприкоснулись — скамья была настолько узкой, что контакта было не избежать, — и это прикосновение оказалось на удивление приятным. Ей нужно было почувствовать присутствие другого человека. Ей нужно было ощутить, что она не одна.

— Я сел, как ты и просила. Теперь ты откроешь коробку?

Она узнала этот властный тон. Почему он так поступает? Раздает приказы там, где можно просто попросить? Она присмотрелась к нему внимательнее. Как обычно, он не смотрел на неё, она видела лишь его левое ухо и линию челюсти. Всё его поведение кричало о неловкости. Если бы она не знала его лучше, она бы подумала, что Адам смущен или даже робок. Но ни одно из этих определений не подходило тому Адаму, которого она знала.

— Ты сказал, что хочешь объясниться по поводу посылки, — напомнила ему Персефона, продолжая искать причину его беспокойства в выражении его лица.

— Сначала открой, — пробормотал он.

«Силы небесные, он и вправду смущен!» — Персефона отогнала эту странную мысль и потянула за бечевку.

Адам постукивал ладонью по колену, его челюсть напряглась, пока он пристально изучал очередной куст. Не просто смущен, а еще и на нервах. Что же там такое?