— Неужели? — Глаза Персефоны расширились от явного удовольствия. — И как вам Шропшир? — Она жестом пригласила Хьюитта сесть в кресло возле софы.

Безмолвно бросая вызов и Хьюитту, и Персефоне — попробуйте только уставиться на меня, — Адам сел прямо рядом с женой. Он пытался делать вид, что захвачен обсуждением лесов и дикой природы, однако обнаружил, что его взгляд, который он намеревался переводить с одного собеседника на другого, постоянно возвращается к жене.

Он не видел её такой оживленной за все три недели её пребывания в Фалстоуне. Гарри иногда удавалось вызвать искорку в её глазах, но под влиянием Хьюитта она словно расцвела. Адаму это совсем не понравилось.

— Оба мальчика служат на «Триумфаторе», — рассказывала Персефона Хьюитту.

— Вместе?

— Полагаю, дедушке пришлось прибегнуть к паре былых связей, — сказала Персефона. — Лайнус был так юн, когда они уходили. Нам всем было спокойнее от мысли, что Эвандер будет рядом с ним.

— Сомневаюсь, что Эвандер намного старше.

Персефона покачала головой:

— Ему было двенадцать.

— Маловат для службы во флоте, — признал Хьюитт.

— Слишком мал, чтобы я могла быть спокойна.

Впервые Адам услышал тревогу в её голосе. Она и раньше говорила о братьях, но никогда с таким чувством. Почему Хьюитт удостоился таких откровений, в то время как он, её муж, получал лишь сухие факты о её жизни и семье?

«Потому что так и должно быть», — напомнил себе Адам. Он ни от кого не ждал доверия.

— Значит, они сейчас в Атлантике?

Персефона кивнула:

— Недалеко от Испании, насколько мне известно.

— Сейчас в той части света неспокойно.

— Не напоминайте мне, — вздохнула она. — Я тревожусь о них почти беспрестанно.

— Но ведь они есть друг у друга, — Хьюитт сочувственно улыбнулся. — И, если мои сведения о моряках верны, они найдут преданных товарищей среди экипажа.

— Да, спасибо. — Персефона ответила ему улыбкой. — Это немного успокаивает.

Улыбка Хьюитта стала шире, пока его глаза не встретились со взглядом Адама. В то же мгновение она исчезла. Так-то лучше.

***

Хьюитт гостил в Фалстоуне уже три дня, и лишь невероятное усилие воли удерживало Адама от того, чтобы придушить этого человека. Оставаясь с герцогом наедине, тот подобострастно сутулился, но в присутствии Персефоны вновь обретал душевное равновесие. Адам высматривал признаки влюбленности, но не находил их ни с той, ни с другой стороны — что было крайне удачно для Хьюитта. Иначе он бы быстро убедился, что не все слухи о герцоге Килдере были преувеличением.

Несмотря на их зарождающуюся дружбу, непринужденность Персефоны и Хьюитта не давала Адаму покоя. Он убеждал себя: будет невозможно заставить Хьюитта возненавидеть присутствие Персефоны, если она ему так нравится. Хьюитт должен видеть в ней угрозу — единственного человека, способного лишить его наследства. И тогда, когда Хьюитт будет в самом глубоком унынии, Адам выставит его вон, зная, что тот больше не вернется.

В присутствии Хьюитта Адам старался садиться рядом с Персефоной при каждой возможности. И, к своему удивлению, находил, что это вовсе не в тягость. Время от времени она одаряла его одной из своих великолепных улыбок или смеялась от души, и Адам ловил себя на том, что почти улыбается ей в ответ.

Он стал искуснее в выборе места, усаживаясь так, чтобы к его прекрасной невесте была обращена лишь неповрежденная шрамами сторона лица. Пару раз Адам ловил себя на мысли: почему он так упорно скрывает от неё свои шрамы? Он не прятал их с самого детства. Еще тогда он решил, что не позволит уродству запугать его, не даст другим использовать свою боль как оружие. Но с того мгновения, как он увидел Персефону в часовне Фалстоуна, он не желал — практически не мог — дать ей повод для отвращения. И она не выказывала его. Пока что.

***

За обедом, на третий день пребывания, Хьюитт уже не давился портвейном. По крайней мере, в этом он преуспел. Однако днем он поспешно ретировался из гостиной, стоило Адаму достать дуэльные пистолеты. Тот всего лишь собирался их почистить.

«Трус», —с улыбкой вспомнил Адам.

Войдя в гостиную, Адам первым делом поискал глазами Персефону. Она не улыбнулась ему, как в прошлые два дня. Она сидела, склонившись над листом бумаги.

Адам напрягся. Неужели она раздобыла еще одну карту? Он пересек комнату, полный решимости не позволить Хьюитту увидеть, как она изучает план собственного дома. Подойдя ближе, он понял, что бумага исписана мелким почерком — письмо.

Персефона заметила его и подняла глаза. Они были полны слез, которые уже катились по лицу. Она перевела взгляд с Адама на Хьюитта, точно моля о чем-то, но о чем — Адам не мог понять. Внезапный прилив сочувствия сковал его. Он не желал привязанностей, не хотел чувствовать сострадание или тревогу.

Первым заговорил Хьюитт:

— Силы небесные! Что, ради всего святого, случилось?

— Произошло сражение. — Голос Персефоны дрожал.