Ее благодарность снова обескуражила его. Он коротко кивнул и скрылся в коридоре. Персефона отложила салфетку и подошла к дверям. Она знала, что Адама там уже нет — он наверняка поспешил укрыться в своей библиотеке. И все же она смотрела вслед, гадая, осознает ли он сам, насколько он непостижим.

Зачем он держит людей на расстоянии? Почему из всех сил старается казаться безразличным, если уже дважды — ненароком, она была уверена — показал, что ему не все равно? И если в нем есть хоть капля тепла, разве это не повод попытаться спасти их брак?

Слабый стук эхом отозвался в каменных стенах. Персефона никогда раньше не жила в доме столь огромном, что стук в парадную дверь из дальних комнат казался лишь шорохом мышей. За стуком последовал отчаянный звон колокольчика.

Она поспешила в холл. Адам уже стоял на верхней площадке лестницы, наблюдая, как Бартон отпирает дверь.

— Срочное послание для Его Светлости, — донесся запыхавшийся голос. Персефона взглянула на Адама. Выражение его лица не изменилось, но вся его фигура напряглась, как натянутая струна. Несмотря на это, он оставался воплощением спокойствия и контроля.

— Ваша Светлость, — Бартон поклонился и протянул письмо. Адам кивнул. Персефона видела, как он пробегает глазами строки, и почувствовала, как в ней самой растет тревога, когда челюсти мужа заметно сжались. Он закончил чтение меньше чем за минуту.

— Бартон! — позвал он. Дворецкий в мгновение ока оказался у подножия лестницы. — Передай на конюшню, пусть немедленно закладывают карету. И пошли кого-нибудь в Сифтон за мистером Джонсом.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

— Ты уезжаешь, Адам? — спросила Персефона, когда они спустились.

— Сию же минуту. Бартон, пусть миссис Смитсон подготовит комнату для мистера Уиндовера.

— Гарри? — сердце Персефоны забилось чаще. — С Гарри что-то случилось?

Адам повернулся к ней, в пылу тревоги забыв, что не должен смотреть ей в глаза.

— Он заболел на постоялом дворе по пути из Хоика.

— Это серьезно?

— Судя по всему, да.

Она подавила приступ паники.

— Что ты намерен делать?

— Забрать его, разумеется, — его слова были резкими, полными напряжения. — Если эти олухи на конюшне когда-нибудь подадут экипаж! — бросил он, нетерпеливо расхаживая перед окном.

— Уверена, они делают все возможное, — она подошла и встала рядом с ним. — Начался снег, — заметила она с новой тревогой.

— Именно поэтому я хочу выехать немедленно.

— Но это опасно! — Персефона смотрела на кружащиеся хлопья. — Если метель усилится, ты можешь застрять в пути.

— Я успею доехать до постоялого двора. — Адам повернулся к Бартону, который принес его тяжелое пальто с пелериной.

— Но тебя может замести! — Сама мысль об этом приводила ее в ужас. А если в той гостинице холодно? А если он не доберется вовремя? Сердце замерло. Адам лишь пожал плечами. — Как я узнаю, что ты в безопасности? — сотни страшных картин пронеслись перед ее глазами.

— Если я не вернусь к ночи, считай, что я заперт в той блошиной норе, которую Гарри изволил выбрать для своей хвори.

— Я вовсе не буду так считать! — Персефона развернулась к нему. Неужели он думал, что она так легко успокоится? — Твое отсутствие ничего мне не скажет. Ты можешь с тем же успехом замерзнуть на обочине, или на тебя нападут волки, или ты сам заболеешь.

— Я езжу по этим дорогам годами, — пренебрежительно бросил Адам. — Со мной ни разу ничего не случалось.

— Ты должен пообещать мне, что будешь осторожен. — Властность собственного тона удивила ее саму.

— Персефона… — в его голосе слышалось порицание, но он выглядел скорее озадаченным, чем сердитым.

— Если ты не пообещаешь, я буду изводить себя беспокойством.

Она и так уже волновалась. Пусть он не был мужем ее мечты, ей было не все равно. За этой грубостью скрывался человек, способный на доброту: он принес ей пальто, купил амазонку, осведомился о ее здоровье.

— С чего бы тебе беспокоиться обо мне? — Экипаж подали к крыльцу, и он направился к выходу.

— А как иначе?

Адам обернулся, глядя на нее — по-настоящему глядя — уже второй раз за эти несколько минут. Он казался совершенно, искренне сбитым с толку этим проявлением простого человеческого сострадания.

— Никто и никогда не беспокоился обо мне, Персефона. — Простая констатация факта. Ни капли жалости к себе, ни горечи.

— Теперь беспокоятся, — ответила она.

Его брови сошлись на переносице.

— Не стоит.

Персефона едва заметно улыбнулась.

— Боюсь, я не властна над этим.

— Как и над слезами? — в его голосе промелькнула тень легкой иронии.

Она кивнула, вспомнив их вчерашний разговор.

— От беспокойства тоже болит голова, — предостерег Адам, когда Бартон распахнул двери.

— Тогда избавь меня от этой боли и пообещай быть осмотрительным. Она последовала за ним, чувствуя, как ледяной воздух обжигает кожу.

Адам оглянулся уже с подножки кареты.

— Я буду осторожен, — произнес он.