— Спасибо тебе, Адам, — быстро сказала она. — За амазонку. Я...

Адам покачал головой.

— Она была тебе нужна. — Он отмахнулся от её благодарности. — Никакой герцогине не пристало разъезжать по округе, сверкая лодыжками.

«Значит, благодарность заставляет его чувствовать себя неловко? Как интересно», — подумала Персефона, глядя, как Адам идет к дому. «Очень интересно».

***

В тот вечер за ужином и позже в гостиной Персефона не сводила с Адама глаз. Он вел себя как обычно, ни намека на недавнее замешательство. Почему? Неужели только она заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке? Или дело было в самом подарке? Возможно, она неверно истолковала его настроение.

Как бы ей хотелось, чтобы Гарри поскорее вернулся! Он бы смог ей что-то посоветовать.

— Вы кажетесь задумчивой, Ваша Светлость, — сказал мистер Хьюитт, прерывая её мысли.

— Полагаю, так и есть.

— Получали ли вы вести от родных? — Он говорил с такой нежностью, о какой любая женщина могла бы только мечтать, когда на сердце лежит груз утраты брата и холодность мужа. — Вам, должно быть, очень не хватает их поддержки в такое время.

Персефона ответила лишь слабой улыбкой и снова взялась за книгу, которую притворялась, что читает весь вечер. Хотя она ценила попытки мистера Хьюитта проявить участие, она обнаружила, что его доброта обладает странным свойством вызывать у неё слезы. А плакать в этот момент ей совсем не хотелось.

— Полагаю, ты расстраиваешь герцогиню. — Голос Адама раздался внезапно, совсем рядом с креслом Хьюитта. Персефона подняла глаза. Адам стоял у локтя кузена. — Советую тебе удалиться.

Мистер Хьюитт нервно откашлялся и поспешно вскочил с места.

— Признаться, я и вправду немного утомился. — Он с явной опаской взглянул на Адама. — Пожалуй, мне пора откланяться на сегодня.

— Прекрасная мысль, Хьюитт.

Мистер Хьюитт поспешно ретировался — Персефона не могла подобрать другого слова для того, как быстро он покинул комнату, — и Адам занял освободившееся место. Теперь они сидели прямо друг против друга.

«Ему придется посмотреть на меня», — поняла Персефона.

Она снова оторвала взгляд от книги лишь для того, чтобы обнаружить: его взор, как всегда, устремлен куда-то вправо.

Ей хотелось закричать: «Посмотри на меня!».

Она была в милях от своей семьи, в замке, который ничуть не походил на дом, и ей было не с кем поговорить, не с кем почувствовать связь, а он даже не желал на неё взглянуть.

Чувствуя, как внутри закипает раздражение, она снова подняла книгу и произнесла:

— Мистер Хьюитт всего лишь пытался меня утешить.

— Он снова доводил тебя до слез, — возразил Адам. — У меня сложилось четкое впечатление, что сегодня ты плакать не желала.

«И как только, — подумала Персефона, — он пришел к такому выводу?»

14.

Не стоило ему покупать эту проклятую амазонку. Адам распахнул стеклянные двери своего кабинета, впуская внутрь колючий холод ночного воздуха. Это был лишь каприз, убеждал он себя. Персефоне нужен был наряд для верховой езды. Он вполне мог предоставить ей самой сделать заказ. Почему он взял это на себя, Адам и сам не знал. И, разумеется, всё испортил. Вот что бывает, когда действуешь под влиянием порыва. Он отправил заказ в тот самый день, когда Персефона впервые попыталась сесть в седло. Он даже не подождал, чтобы узнать, не бросит ли она эту затею. И, словно стремясь усугубить свою глупость, он также заказал сапоги, перчатки и шляпку. Мерки сняла модистка из Йорка, пользующаяся отличными рекомендациями — на случай, если герцогине понадобится что-то сшить. Это обстоятельство позволило ему свалять дурака с поразительной легкостью.

Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества — он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.

«Человеку должно быть удобно во время езды», — твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.

Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес — пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.