Несмотря на его мимолетное раздражение, это обещание согревало Персефону в тягучие часы ожидания. Он не признал ее право на заботу, но и не отверг ее чувства. Он дал слово. А в том, что слово Адама незыблемо, она не сомневалась.

***

Сумерки опустились на замок, но ни Адам, ни Гарри не появились. Приехал мистер Джонс, лекарь из Сифтона. По мере того как снег усиливался, становилось ясно, что сегодня он Фалстоун не покинет.

— О, Адам… — прошептала Персефона, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она дежурила у высоких окон библиотеки. Метель набирала силу. Адам не возвращался.

Когда придет время оставить надежду? Она не знала, как далеко этот трактир. А если он застрял в паре миль от дома в кромешной тьме? Ночь обещала быть лютой. И волки…

— Пожалуйста, — тихо взмолилась она, глядя в небеса. — Ты забрал Эвандера. Прошу, не забирай еще и мужа.

Словно в ответ на ее мольбу, в снежной пелене возник неясный силуэт кареты. В свете, льющемся из окон замка, она увидела, как Адам ступил на землю. Дрожа от облегчения, Персефона бросилась вон из библиотеки. Она достигла лестницы как раз в тот момент, когда Адам вошел в холл. Она и не подозревала, что может так сильно тосковать по нему — по человеку, который наверняка ни разу не вспомнил о ней за весь этот день.

— Несите его прямо в покои, — распорядился Адам, пропуская вперед лакеев с носилками. — Мистер Джонс здесь? Пошлите его к мистеру Уиндоверу.

Гарри, бледного и неподвижного, пронесли мимо. Он выглядел куда хуже, чем она представляла. Но даже вид больного друга не мог отвлечь взгляд Персефоны от Адама. Он тоже был бледен. На мгновение их глаза встретились. Ей показалось, она услышала его тяжелый, прерывистый выдох. В этом секундном проблеске уязвимости ее сердце дрогнуло. Наконец-то она увидела знак: Адам может в ней нуждаться.

Она слетела вниз, не заботясь о приличиях.

— Ты дома! — Она не пыталась скрыть ликования в голосе.

— Я же обещал, что буду осторожен. — Его привычная резкость почти исчезла, поглощенная безмерной усталостью.

— Полагаю, мне стоило сразу тебе поверить. — Как же ей хотелось сейчас просто коснуться его, утешить так, как она утешила бы любого близкого человека. Но между ними все еще стояла невидимая преграда.

— Да, стоило.

— Ты замерз, — сказала она. Почему каждое слово давалось им с таким трудом?

— Я продрог до костей.

— Тебе нужно переодеться. Во что-то теплое и сухое.

— Гарри…

— Мистер Джонс позаботится о нем.

— Выходит, теперь ты мой голос разума? — Адам почти усмехнулся. Он протянул руку и на мгновение коснулся ее щеки.

Это было настолько неожиданно, что Персефона невольно вздрогнула. Адам тут же отдернул руку, его губы сжались в суровую линию.

— У тебя холодная рука, — быстро проговорила она, отчаянно желая, чтобы он коснулся ее снова.

— Прошу прощения, — официально произнес он. — Если позволишь, мне и впрямь стоит сменить мокрую одежду.

— Я очень рада, что ты вернулся, Адам, — сказала она ему вслед.

Она прижала ладонь к той щеке, которой он коснулся. Впервые за целый месяц — если не считать конюхов, помогавших ей сесть в седло, — кто-то коснулся ее намеренно. Только в эту секунду она осознала, как жаждала человеческого тепла, как истосковалась по простому жесту.

В это короткое мгновение Адам был так нежен, так добр.

«Если бы только», —думала она, — «он мог быть таким чуть чаще».

17.

Адам небрежно бросил влажный шейный платок своему камердинеру. Первым делом он избавился от сапог. В памяти смутно всплыла пара шерстяных чулок, которые няня надевала ему холодными зимними утрами. Что сталось с няней Робби? Он не вспоминал о ней годами. Она часто напевала ему какую-то нелепую песенку про мальчика ростом с чертополох. Он просил ее петь снова и снова, и она никогда не отказывала.

«С чего вдруг нахлынули эти воспоминания?» — подумал Адам, застегивая пуговицы чистого жилета. Подобные сентиментальные мысли были ему совершенно не свойственны.

Адам тряхнул головой, отгоняя наваждение. Камердинер приблизился, держа в руках сюртук винного цвета — творение Уэстона, которым тот особенно гордился. Адам часто надевал его в столице. Сюртук был сшит по последней моде, безупречно сидел, но был чертовски неудобен. Как правило, он готов был мириться с тем, что одежда стесняет движения, ради возможности производить впечатление — в высшем свете это значило всё. Но сейчас, впервые на его памяти, Адаму было совершенно плевать, насколько внушительно он выглядит.

— Не винный, Хансен, — он едва не усмехнулся, увидев изумление на лице человека, который служил ему верой и правдой десять лет. — Дай коричневый, из шерсти.

Глаза Хансена округлились. Адам всё же позволил себе улыбку. При виде улыбающегося хозяина у камердинера и вовсе отвисла челюсть. Адам покачал головой, сдерживая смешок.