— Надо было сбросить её с кровати при первом же шорохе, — пробурчал он. Но в собственном голосе он услышал то, чего не слышал уже много лет: угрозу, которая звучала совершенно неубедительно.

15.

— Адам? — голос Персефоны звучал приглушённо.

Обед прошел в тягостном молчании. Сменилось три перемены блюд, и теперь, когда с десертом было покончено, Персефона кожей чувствовала зазвеневшее в воздухе напряжение.

— Очередная жалоба, Персефона? — отозвался Адам с обманчивым спокойствием. Она уловила ярость, бурлившую в нем под маской невозмутимости. — Полагаю, я был достаточно учтив, стараясь весь день не приближаться к тебе ни на шаг.

Как же она позволила себе подобную дерзость? Словно злой рок дернул её за язык. Ведь только вчера в саду, после его неожиданного подарка, между ними воцарилось некое подобие согласия. Он вновь облачился в свою броню — холодный, язвительный и настроенный на отпор.

— Прошу прощения за свои слова, — Персефона надеялась, что он почувствует ее искренность. — В последние дни я сама не своя.

Прошла едва неделя с тех пор, как пришло известие об Эвандере, и Персефона пребывала в полнейшем смятении. В одно мгновение она чувствовала себя собранной, в другое — заходилась в безутешном плаче, вспыхивала гневом или ощущала непомерную, высасывающую силы усталость. Это пугало. И хуже всего было то, что в своем горе она чувствовала себя бесконечно одинокой.

Отъезд мистера Хьюитта, который был ее единственным сочувствующим слушателем во всем этом кошмаре, стал последней каплей. Именно тогда она сорвалась и высказала вслух то, о чем следовало молчать. Она давно заметила, что Адам так и норовит оказаться поблизости, стоит мистеру Хьюитту войти в комнату. Сначала она позволила себе лестную мысль, будто Адам ищет ее компании, а затем и вовсе вообразила — с замиранием сердца — не ревнует ли он. Однако вскоре стало очевидно: когда мистера Хьюитта не было рядом, внимание Адама мгновенно испарялось.

Не требовалось большого ума, чтобы понять истинную причину столь странного поведения. Адам вознамерился убедить мистера Хьюитта, что их брак — союз счастливый и нерушимый, дабы окончательно похоронить притязания кузена на титул Килдеров. Она была лишь марионеткой в его вечной игре, целью которой было уязвить и унизить родственника.

— Сегодня писал Гарри, — заговорил Адам, словно и не слышал ее извинений.

Персефона опустила глаза в свою тарелку с десертом.

— Надеюсь, у него всё благополучно, — выдавила она, пытаясь сглотнуть внезапно подступивший к горлу ком.

Снова эти качели. Адам и раньше был холоден, но почему именно сейчас его безразличие ранило ее так остро, Персефона не знала.

— Он останется в Шотландии еще на неделю, — продолжал Адам.

— Должно быть, Гарри нравится гостить у дяди и тети, — прошептала она.

Голос сорвался. Попытайся она сказать громче — и разрыдалась бы. Она ведь извинилась, черт бы его побрал! Неужели в нем не осталось капли учтивости, чтобы просто принять это?

Адам продолжал трапезу с самым невозмутимым видом. Ему было всё равно. Неужели это тот самый человек, в котором еще вчера она разглядела доброту и робость за суровой оболочкой? Как она могла быть столь слепа, столь доверчива?

О, зачем она покинула Шропшир? Сейчас она могла бы быть дома, в кругу семьи, чувствуя родное плечо, среди людей, которые искренне любят друг друга.

Персефона стремительно поднялась, сдерживая поток горьких, одиноких слез.

— Прошу меня простить, — дрожащим голосом произнесла она и, позабыв о приличиях, почти бегом покинула столовую.

Одной из первых вещей, которые она уяснила в этом замке, была дорога наружу. На свежем воздухе ей было легче прийти в себя. Но сейчас она не искала покоя, а бежала от удушающих стен замка Фалстоун в святилище своего сада. Это был единственный уголок, который она — пусть и втайне — считала своим. За тот месяц, что она носила титул герцогини Килдер, этот зеленый альков стал свидетелем всех ее печалей. Ни одна живая душа не была ей так близка в эти короткие недели, как этот сад.

Она опустилась на землю прямо перед каменной скамьей, спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

— Я просто хочу домой, — всхлипывала она. — Мне нужна моя семья.

Несмотря на то, что за последнюю неделю слез было пролито немало, Персефона плакала навзрыд, сидя на холодной, сырой земле. Эвандер был слишком молод, чтобы уйти. Ему не исполнилось и пятнадцати. Кто-то должен был присматривать за ним. Кто-то должен был уберечь его. Он должен был корпеть над учебниками в школе, не зная иных тревог, кроме экзаменов. Персефона вышла замуж, чтобы обеспечить его состояние. Какая польза от этого золота теперь?