— Адам ни за что в этом не признается, — сказал Гарри, — но он знает, что я не позволю собой помыкать, и, думаю, это уважает. Он продолжает попытки, но, полагаю, в глубине души надеется, что они не увенчаются успехом.

— Стало быть, он не любит людей, которые его боятся? — Персефона поднялась на ноги. Ей нужно обдумать эти новые сведения.

— Не уважает их, — поправил Гарри.

— Полагаю, это небольшая разница.

— Для Адама разница огромна, — возразил Гарри. — Адам любит свою мать.

— Но не уважает её?

Гарри решительно покачал головой.

— Матушка Гарриет — я зову её так с детства — сделала жалость к Адаму своим главным хобби.

— И ему это не по душе?

— Это доводит его до... — Гарри откашлялся и выглядел слегка смущенным. — Это его крайне раздражает.

Персефона мерила комнату шагами, голова её шла кругом от откровений, которыми поделился Гарри.

— Если Адам не хочет, чтобы люди его боялись, почему он прилагает столько усилий, чтобы добиться этого? — Ей вспомнились истории, услышанные от прислуги о бурном прошлом Адама: дуэли, драки, взрослые мужчины, доведенные до слез, падающие в обморок дамы.

— У меня есть пара теорий, — сказал Гарри. — Но Адам, буквально, убьет меня, если я изложу их тебе. Персефона обернулась к Гарри, ожидая увидеть привычную шутливую маску. Но он выглядел слишком серьезным, чтобы она могла оставаться спокойной. Он пожал плечами. — «Убьет» — это, пожалуй, сильно сказано. И всё же, мотивы Адама не та тема, которую я готов обсуждать.

— Но я так стараюсь его понять.

— Большинство людей даже не пытаются, — улыбка Гарри была полна сочувствия. — Дай ему время. У меня есть предчувствие, что вскоре у тебя появятся собственные теории на этот счет.

Он поклонился и направился к двери, но за шаг до порога остановился и обернулся.

— Он действительно никогда на тебя не смотрит? — спросил он.

Персефона покачала головой.

— Ты чем-то его задела, — Гарри слегка прищурился. — А ведь Адама ничто не способно задеть.

— Это хорошо или плохо? — внезапно встревожилась Персефона.

— Пока не знаю.

Он бросил на неё последний изучающий взгляд, кивнул и вышел.

Задела его? Не совсем та реакция, которой желала бы от мужа любая женщина.

«Но, — сказала она себе, — это значит, что он, по крайней мере, не безразличен».

Возможно, это и была та зацепка, на которой она могла строить отношения. Персефона быстро восстановила в памяти всё, что Гарри рассказал ей об Адаме.

«Не бояться. Не жалеть», — прошептала Персефона. Советов было немного, но это хоть что-то. Она постучала письмом Артемиды по ладони, кружа по гостиной.

Адам сказал тогда утром в коридоре у кабинета, что не хочет, чтобы она выглядела неуместно в замке Фалстоун, чтобы выставляла напоказ свои изъяны. Очевидно, внешняя сторона жизни тоже была для него важна.

Что ж, Персефона сможет научиться вести себя как герцогиня. Она практиковалась и могла достичь совершенства. Кроме того, каждое утро она стала проводить за туалетным столиком чуть больше времени, позволяя горничной экспериментировать с прической и нарядом. Адам ничего не говорил о её внешности, но это явно не могло повредить.

«Не бояться», — повторила себе Персефона. Она всё еще не понимала, почему он избегает её и почему не выносит её взгляда. Но с этим можно разобраться позже. У Персефоны была цель.

Если не любви, то, по крайней мере, уважения Адама она добьется.

10.

Зима пришла рано, как и предсказывал Джеб Хэндли. Шла лишь третья неделя октября, а вокруг Фалстоуна уже завывал пронизывающий ветер. Впрочем, арктическая стужа не беспокоила ни верного коня Адама, ни его самого. К несчастью, кусачий холод не смог укротить и пыл Гарри.

— Старине Джебу определенно стоит подыскать место королевского метеоролога, — заметил Гарри, когда они въезжали в главные ворота.

— Такой должности не существует.

— Если бы безумный король Георг знал о способностях Джеба, он бы велел её учредить, — настаивал Гарри.

— Если бы он услышал, как ты зовешь его «безумным королем Георгом», он бы велел бросить тебя в Тауэр.

Гарри рассмеялся. Этот человек не принимал всерьез даже государственную измену.

— Именно так, Ваша Светлость, — эхом отозвался голос со стороны загона у конюшен.

— Она сегодня малость пуглива, всё из-за холодов.

— Неужели у вас нет лошади, которая не боится мороза?

Адам резко обернулся на звук голоса Персефоны. Он почти не видел её те два дня, что прошли с их встречи у кабинета. Частично он признавал, что сам избегал её. Что-то в Персефоне заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке.

Любая другая женщина, встречавшаяся ему на пути, либо мгновенно приходила в ужас, либо одаряла его тем скорбным взглядом, какой обычно берегут для раненых щенков или безнадежно больных детей. Персефона же, когда они оказывались рядом, выглядела просто озадаченной. Адам еще не решил, как ему следует поступить, а нерешительность была чувством, совершенно ему чуждым.