— Они его боялись, — ответил Гарри. — Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

— Но ведь ему было всего семь или восемь лет, — Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

— Семь, — подтвердил Гарри. — Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

— Первогодок?

— Так у нас называли первоклассников, — пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. — Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

— Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... — Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

— Всё было не совсем так, — Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. — Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью — из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

— Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

— Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, — сказал Гарри. — А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.

— Неужели нет ничего, что могло бы напугать его? Ничего, что могло бы его смутить?

Гарри поднялся, собираясь уходить.

— Я такого не видел.

Персефона обдумывала услышанное, пока Гарри шел к двери. Человек без страха, контролирующий любую ситуацию, внушающий трепет, очевидно, всю свою жизнь... И она, всегда спокойная и счастливая в родительском доме, мечтавшая о тихой семейной жизни, стала его женой. Что заставило её поверить, будто этот брак может быть хоть отдаленно похож на тот, о котором она всегда грезила?

— Почему он никогда не смотрит на меня? — спросила она в то мгновение, когда вопрос вспыхнул в её сознании. Она тут же пожалела об этом. Персефона почувствовала, как краска заливает её лицо.

— Что ты имеешь в виду? — Гарри замер в шаге от двери.

— Не бери в голову, — прошептала Персефона, чувствуя, что щеки её пылают ярче каминного пламени.

— Нет уж. Здесь не получится «не брать в голову», — Гарри вернулся к ней. — Он никогда на тебя не смотрит?

Персефона покачала головой.

— И он отстраняется, если я сажусь рядом. В то утро за завтраком я подумала, что дело лишь в том, что я села по правую руку от него. Учитывая его... хм... — она окончательно смутилась.

— Лицо, — закончил за неё Гарри. — Мать Адама поднимает слишком много шума из-за его шрамов. Куда больше, чем следует. В Харроу, когда кто-то из мальчишек садился справа от него за обедом и начинал пялиться, Адам не двигался с места. Он заставлял пересесть того, кто на него смотрел. И они всегда подчинялись.

— Значит, дело не в шрамах? — Сердце Персефоны оборвалось. Если причиной были не шрамы, значит, причиной была она.

— Не могу сказать определенно, — Гарри выглядел искренне озадаченным.

— О... — её надежды таяли на глазах.

— Он действительно не смотрит на тебя? — переспросил Гарри.

Персефона покачала головой. Адам ни разу не удостоил её даже мимолетным взглядом. Он отворачивался почти мгновенно, стоило ей войти в комнату.

— Это странно, — заметил Гарри. — Обычно он встречает проблемы лицом к лицу.

— Значит, я проблема? — спросила Персефона едва слышным голосом.

Гарри улыбнулся:

— С моей стороны это был неудачный выбор слов.

Персефона выдавила слабую ответную улыбку.

— Возможно, Адам просто не привык к самой мысли о наличии жены, — предположил Гарри. — Он становится еще более... колючим, когда его что-то заботит.

— Значит, мне стоит дать ему больше времени? — Персефона почувствовала, как к ней возвращается капля природного оптимизма.

— Безусловно. Посмотрите на меня. Если бы я бросил Адама из-за его ворчливости, мы бы не были друзьями.

— Сколько времени ушло на то, чтобы он перестал быть колючим с тобой? — её решимость крепла вновь.

— Он и сейчас такой. Но спустя какое-то время он перестал мне вмазывать каждые несколько дней. Я счел это достижением.

— «Вмазывать»? — Персефона никогда раньше не слышала подобного выражения.

— Это просторечие. Жаргон. Означает получить кулаком в лицо.

— Силы небесные, — пробормотала Персефона.

— Адам терпеть не может, когда я использую жаргон, — Гарри озорно улыбнулся.

— Но ты всё равно это делаешь?

— Именно поэтому и делаю. Каждый раз, бывая в городе, я стараюсь подцепить новое словечко. Это доводит его до белого каления.

— Разве тебя это не беспокоит? Вдруг он и вправду исполнит одну из своих угроз?

— Не исполнит.

— Откуда такая уверенность?