— Есть Атлас, — предложил конюх, стоявший около Персефоны. Джон, опознал его Адам. Джон Хэндли, сын Джеба. Малый знал толк в лошадях. Персефона обратилась по адресу, если желала разузнать что-то о конюшне. Мудрая девочка.

— Атлас? — с сомнением переспросила Персефона. — И кто же дал ему такое имя?

— Его Светлость, — ответил Джон, и это прозвучало почти как вопрос.

Адам был достаточно близко, чтобы заметить, как улыбка коснулась губ Персефоны.

— И Его Светлость не находит это имя нелепым? — спросила она почти насмешливо. — Учитывая, что оно греческое и мифологическое?

— Полагаю, что нет, Ваша Светлость, — отозвался Джон.

— Своего-то жеребца он назвал Зевсом. Тоже один из тех языческих богов.

Персефона была в шаге от того, чтобы рассмеяться. Быстрый взгляд на Гарри подтвердил, что и тот находит это открытие весьма забавным. Они смеялись над ним.

Адам сжал челюсти.

— Подобные имена отнюдь не нелепы для лошадей.

Персефона обернулась, услышав его голос, на её лице отразилось смущенное удивление.

«Сейчас она понурит плечи и ускользнет на цыпочках», — подумал Адам, наблюдая и выжидая. Но Персефона его удивила. Упрямо вскинув подбородок, она расправила плечи и встретила его взгляд.

— В таком случае мне лучше отправиться в лес на поиски колдуньи, которая превратит меня в лошадь, иначе я обречена провести остаток дней в состоянии совершеннейшей нелепости.

Это был сарказм, Адам понимал это. И всё же он не мог не почувствовать невольное уважение к её стойкости.

— Из тебя вышла бы прескверная лошадь, Персефона, — Адам спешился, стоя к ней спиной.

— Стало быть, в этом плане есть некие «очевидные изъяны»?

Снова колкость. Адам редко оказывался в роли мишени для критики.

— Позволь узнать, что именно привело тебя к конюшням? — Адам позволил конюху увести Зевса, а сам встал по правую руку от Персефоны.

— Я надеялась вновь попробовать сесть в седло.

Персефона наблюдала за Алиби, которая беспорядочно носилась по загону.

— И как давно ты не ездила верхом? — спросил Адам.

— Десять лет.

— Десять лет! И ты собиралась возобновить уроки на Алиби?

«Не такая уж она и умная», — заключил он.

— Никак нет, Ваша Светлость, — поспешно вмешался Джон. Подобно своему отцу, он без тени сомнения обращался к Адаму без разрешения, эта дерзость ничуть не задевала герцога. Джон подавал голос лишь тогда, когда речь заходила о деле, в котором он был знатоком. — Она не собиралась ехать на Алиби. Ее Светлость только подошла к загону и спросила, не приболела ли кобылка и отчего она так расстроена.

— Алиби — прекрасная лошадь для теплой погоды, — пояснил Адам Персефоне, надеясь удержать её от любого опрометчивого шага. Его опыт подсказывал, что люди склонны совершать невероятные глупости, когда сталкиваются с ситуациями, в которых мало смыслят. — В холод её не выпускают дальше загона.

— Я уже поняла это из слов Джона, — ответила Персефона.

Это прозвучало почти как выговор. Адам повернул голову, чтобы рассмотреть её получше. Никто и никогда не читал ему нотаций.

— Он предложил Атласа в качестве подходящего коня. И я склонна согласиться, ведь его имя мгновенно расположило меня к этому существу. Я полагаю, это жеребец, учитывая, что его тезка определенно был мужчиной.

— Еще один языческий бог? — неодобрительно спросил Джон.

— Самый настоящий язычник, — ответила Персефона с нарастающей улыбкой.

— А вас тоже назвали в честь одного из этих идолов?

— В честь богини, — кивнула Персефона. — Её похитил бог мертвых и держал в плену в подземном царстве. Греки верили, что пока Персефона томится в неволе, мир погружается в холод и тьму.

— Ох и дела, — Джон присвистнул сквозь щербинку в зубах. — И как же греки сказывали, она спаслась?

— В конце концов ей позволили уходить, но лишь на часть года. Пока она на свободе, мир видит рост, тепло и жатву. В те же месяцы, когда она возвращается в подземный мир, земля снова оплакивает её.

— Какая печальная история, — вздохнул Джон.

— Это была лишь попытка невежественных людей объяснить смену времен года, — проворчал Адам.

— А я всегда считала это очень трогательным сказанием, — возразила Персефона, явно не соглашаясь с оценкой Адама.

— То, что бедняжку украли? — недоверчиво спросил Джон.

— В этой истории так много любви. Именно любовь и горе матери возвращают Персефону к её близким. И когда она возвращается к тем, кого любит, — произнесла Персефона с выражением сентиментальной тоски на лице, — их радость столь велика, что вся земля оживает.

— Клянусь, об этом приятно поразмыслить, — кивнул Джон. — Аж жалко становится, что моим родителям не пришло в голову дать мне имя с какой-нибудь великой историей. У этих греков их, небось, целые кучи.