Когда во мне больше ничего не осталось, я отстранился и увидел, что на ее шее уже проступает характерный синяк в форме кольца. Я осторожно слизнул каждый след от зубов, и на вкус они были лучше любой добычи.

— Чейз, — сонно пробормотала она; ее магия танцевала причудливыми узорами под кожей.

— Да, детка?

— Спасибо. За то, что бросился за мной. — Пауза. — И за восемь, максимум девять футов.

Смех отозвался глубоко в той части меня, которую я держал под водой с тех пор, как мне исполнилось двадцать два.

— Обращайся, Торрес, — сказал я, крепко прижимая ее к себе и не отпуская.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

СЕЛЕНА

Я открыла «Укус акулы» в пять утра на следующий день, потому что так и не уснула, и после нескольких часов ворочания в постели решила, что с таким же успехом могу заняться делом.

На порезе на ноге красовался стягивающий пластырь, который я наложила в темноте дрожащими руками. Кожу тянуло, когда я наклонялась, чтобы загрузить холодильник, но я была этому только рада. Это служило доказательством того, что прошлая ночь действительно была, а не привиделась мне от истощения и адреналина на волосок от смерти. Ну, это, а еще пульсирующий синяк, который я прятала под нехарактерно высоким воротником рубашки.

Я сделала себе смузи, к которому так и не притронулась, и стояла за прилавком, думая об оборотне-акуле, который всё испортил.

«РипТайд» всё так же проводили свои соревнования с трансляцией на всю страну во время моего «маленького местного мероприятия» и снова посягнули на нашу территорию. Пока только пара генераторов и кабелей, но я знала, что они продолжат наглеть. А еще оставалась вся логистика по проведению турнира, с которой мне всё еще предстояло разобраться. Это были реальные проблемы, а я всю свою взрослую жизнь строила на том, чтобы быть человеком, который решает реальные проблемы. Они занимали всё мое время, не давая повода беспокоиться об эмоциональном багаже, который шел с ними в комплекте, но прямо сейчас ни одна из них не могла удержать мое внимание дольше десяти секунд, прежде чем мысли снова возвращались к нему.

Он позволил мне увидеть себя, настоящего себя.

Именно к этому я постоянно возвращалась. Не к сексу, хотя секс был отдельной проблемой, в которой я предпочитала не копаться до семи утра, пока между ног и в плече всё еще отдавалась тянущая боль. А к тому, что он остался где-то посередине, с огрубевшей местами кожей, острыми зубами, потемневшими глазами — настолько уязвимым и открытым я не видела его никогда, и он сделал это намеренно. Он не натянул на себя человека обратно, как свою спонсорскую улыбку. Он позволил мне увидеть ту свою часть, которая пряталась за камерами и всем этим искусственно созданным образом по имени Эль Тибурон, как ни иронично. Весь мир получал Эль Тибурона, а я получила Чейза Переса. Когда я сказала, что вижу его, всего целиком, он посмотрел на меня так, словно я дала ему то, чего он ждал годами.

Я знала этот взгляд. Всю свою жизнь я носила на лице его полную противоположность.

Почти десять лет я твердила всем, включая саму себя, что счастлива. Что я выбрала бухту Полумесяц, эту закусочную и скромную, хорошую жизнь. Что разочарование моей матери — это ее проблема, а не рыболовный крючок, намертво застрявший у меня под ребрами. У меня очень хорошо получалось это говорить. Я повторяла это так часто, что эти слова приобрели гладкость обкатанного морем камня, сдавшегося приливу, потому что сопротивление бесполезно. Я сдалась истории, в которую хотела верить, даже если в глубине души эта рана всё еще саднила так же сильно, как в тот день, когда я спрятала подальше те письма о зачислении.

Чейз не спрашивал меня, счастлива ли я. Он спросил, играла ли я в колледже… сказал, насколько я хороша.

Потому что… может быть, он тоже увидел настоящую меня.

Правда была проста. Он мне нравился. Не магия и не удобное взаимное использование, которым я всё это прикрывала, потому что это как раз было просто. Что было непросто, так это его зубастая ухмылка, его уверенность и то, как он принимал и поглощал всё, что я в него бросала, ни разу не дрогнув. То, что он пробежал по пляжу и обернулся на глазах у публики и своих спонсоров, чтобы спасти меня после того, как я, как идиотка, поперлась на волны больше тех, с которыми могла справиться, потому что… взбесилась на маму.

Он мне нравился, и это было куда опаснее, чем просто хотеть его, потому что желание проходит, а вот это чувство, казалось, никуда уходить не собиралось.

Эль Сольдадо приземлился на прилавок.

— Нет, — сказала я ему.

Он склонил голову и уставился на меня своим единственным черным глазом.

— Я серьезно. Не надо.

Он стоял на моем чистом прилавке, где ему абсолютно точно нельзя было стоять, и глазел на меня. Он годами наблюдал за тем, как я лгу сама себе, и больше не собирался с этим мириться.

— Всё сложно, — сказала я.

Он один раз щелкнул клювом.