Я просто стояла там. Она не спросила про матч. Не спросила, как я играла и понравилось ли мне втаптывать двух профессионалов в песок на площадке, которую я сама же и построила. На пляже, который мне пришлось отвоевывать у «РипТайд», у нее самой. Она посмотрела видео с лучшим днем за последние годы моей жизни, и единственное, что она в нем разглядела — это возможность. Возможность в форме мужчины. И прямо сейчас она направлялась к нему. Чтобы поговорить о волнах, наверняка, вообще забыть упомянуть обо мне и встать между мной и еще одной вещью, которую я отвоевала для себя.

Я покачала головой.

Мне следовало пойти домой и посмотреть какой-нибудь дурацкий телевизионный шлак с Лупе, или просто лечь спать, как поступил бы ответственный взрослый.

Я схватила ключи и закрыла «Укус акулы» быстрее, чем когда-либо.

Девочка у кромки воды закончила свой замок из песка. Она отступила на шаг, удовлетворенно уперев руки в бока. А потом набежала волна и одним махом смыла всё строение. Девочка уставилась на мокрый ровный песок там, где только что стоял замок. Затем она посмотрела вверх по пляжу, на свою мать, — словно, может быть, она это видела, словно, может быть, кто-то скажет: «Это было прекрасно. Это сделала ты».

Ее мать не смотрела.

Теплая сила после матча все еще разливалась по моему телу, но теперь она изменилась, подобно течению: тепло сменилось холодом, сердце колотилось так, словно я пробежала пять миль, и всё то древнее, дикое, что было во мне, разом пробудилось и потянулось к морю. Я знала это чувство. Я потратила десять лет на то, чтобы его подавлять. Обычно оно поднималось в последнем сете матча, который я отказывалась проигрывать, — нечто, совершенно не желавшее быть маленькой, красивой вещицей на полке; нечто, чего моя мать ни разу в жизни не замечала, потому что ни разу в жизни не посмотрела на меня в нужный момент.

Она хотела поговорить о волнах. Она хотела стоять перед камерами так, словно владеет океаном. Ладно. Пусть забирает камеры. Пусть забирает трансляцию и свою бездонную потребность быть самой значимой персоной в этом городе. Но с меня хватит быть дочерью, которая остается на песке просто потому, что только на это ей и хватает места.

Я хотела быть той версией себя, которую никто не смог бы принизить. И единственное место, где я когда-либо ее находила, — это когда я доводила себя до самого предела своих возможностей.

Сегодня ночью океан будет принадлежать не только Марине Торрес.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЧЕЙЗ

— Чувак, она нас просто размазала, — сказал Таннер.

— И теперь весь интернет может на это полюбоваться, — добавил Диего.

— Она чуть не снесла мне лицо, чувак. Мое. Лицо. Оно мне нужно. Я им деньги зарабатываю. — Таннер натянул свою бейсболку-тракер пониже, словно мог защитить его постфактум.

— И поэтому ты вечно занимаешь у меня деньги? — Диего откинул голову на сумку-холодильник и взглянул на меня. — Что-то ты притих.

— Нечего сказать.

— Ммм. — Диего становился проблемой.

Волны нарастали всю вторую половину дня, и свелл был крупным: сеты громоздились за отмелью, серые и тяжелые. Но шум, который они издавали, был каким-то не таким, с примесью неестественной тяжести. Я слышал, как океан сопротивляется, а под этим гулом — статику.

— Покатаемся перед закатом? — Таннер уже потянулся за доской. — Там на аутсайде отлично качает. Чейз. Чейз. Последний свет.

— Я пас.

— Пас? — Он уставился на меня. — Там жара. Это буквально то, ради чего мы здесь. Твой камбэк — это этот свелл…

— Я сказал, что пас, Таннер.

Прозвучало резко. Взгляд Диего скользнул по мне, а я смотрел на воду и ничего не объяснял. Да и что тут было объяснять? Что она заставила меня что-то почувствовать впервые за много лет, заставила захотеть чего-то настоящего, а для нее это была просто сделка. Я это знал. Она сказала мне — предельно ясно. Но я, придурок, втюрился в ведьму, чья истинная магия была на вкус как та радость, которую я не испытывал со времен до несчастного случая с Маркусом, до того, как заболела сестра.

И тут я это почувствовал: аура Селены перевалила через ближайшую дюну — неправильная магия. Она гудела, но не так, как во время нашего матча или даже когда мы трахались. Это было похоже на рой злых пчел, только и ищущих того, кто перейдет им дорогу, чтобы напасть.

Она быстро перемахнула через дюну, босиком, с доской под мышкой — со своей собственной доской, старым шортбордом с наполовину стершимся воском, — и одного взгляда на ее покрасневшие глаза и стиснутые челюсти было достаточно, чтобы всё понять. Ток, который она излучала на матчболах, сейчас раскалился до предела и не находил выхода. Кто-то поджег ее фитиль, и она пришла искать того, кто сможет выжить, когда она сдетонирует.

— Я иду в воду, — сказала она, обращаясь скорее к океану. А затем бросила открытый вызов: — Кто-нибудь идет?

— О да, черт возьми. — Глаза Таннера загорелись.