— Это то, что заряжает мою магию на весь год. Дело не только в волейболе или сборе средств. Дело в магии. В моей магии.

Моя мать слегка склонила голову.

— В чем?

— В энергии, в толпе, в сплоченности…

Я замолчала, не уверенная, смогу ли быть настолько уязвимой с женщиной, у которой никогда не было проблем с ее магией.

— Мне это нужно, всё это. Мне нужна церемония, которую я выстроила вокруг турнира, чтобы подпитывать мою магию весь год, и…

Она протянула руку, к моему удивлению, и взяла мою ладонь в свою.

— Миха, какая магия?

С таким же успехом она могла бы дать мне пощечину; мое сердце остановилось.

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался явный всхлип.

— Корасон, не надо этого. — Она вздохнула. Долгим, мученическим вздохом.

— У тебя есть твое гудение. Твой милый талант ладить с животными. Это прелестно. Я никогда не говорила, что это не прелестно. Но церемония — миха, это я провожу церемонии. Я знаю, чего они стоят. Давай не будем разбрасываться словами.

— Это единственная церемония, которая у меня есть, — мой голос сорвался.

— Я услышала тебя с первого раза.

Она произнесла это так легко, будто только что не вонзила мне нож в самое сердце: с открытым лицом, держа мои руки в своих, всем своим видом транслируя: Я терпелива с тобой, дитя мое, у которого вечно ничего не выходит правильно.

Внезапно мне снова стало шестнадцать.

Турнир по приглашениям в Мертл-Бич, тот самый, куда приехали скауты. Я сыграла лучший матч в своей жизни — вытащила из песка мяч, до которого никто не должен был дотянуться, чисто перебила его, и мы победили. Я стояла там, с песком на коленях и солью в глазах, и обернулась, чтобы найти в толпе мать.

Она была там. И смотрела на меня с тем же самым выражением, что и сейчас. Выжидающим, словно ждала, когда я осознаю то, что должна была понять уже давно.

Я стояла, тяжело дыша, прижимая к себе мяч, и была уверена, что уж этого-то наконец будет достаточно. Что именно эту версию меня она всё это время ждала.

Она улыбнулась.

И снова опустила взгляд в телефон.

Я потратила годы, пытаясь понять, что означал этот взгляд. Стоя на ее террасе в свои двадцать восемь, я наконец поняла: он не значил ничего.

Чтобы вложить в него смысл, требовалось ее внимание, а у ее внимания был список гостей, и я никогда в него не входила. Что бы я сейчас ни сказала, оно останется неуслышанным, потому что я в любом случае никогда не имела значения.

— Ты всегда была счастливее с маленькими, красивыми вещами, — сказала она мягко, и это был самый жестокий способ, который она только могла выбрать. — В этом нет ничего плохого. Ты так похожа на отца.

Мой отец, который строил красивые лодки, любил свою семью, ни разу в жизни не покидал этот город и не обладал магией, и на которого она иногда смотрела с тем же терпеливым, выжидающим выражением, словно всё еще надеялась, что он станет кем-то бóльшим. Кем-то вроде нее.

Она считала эти слова утешением.

И это было хуже всего.

В ее системе координат была она, и были маленькие, красивые вещи, которые вращались вокруг нее, и она только что сообщила мне, кем была я.

— Это было решение города, — продолжила она. — А я — консультант города по таким вопросам. И, откровенно говоря, миха, городу нужен был кто-то с моими связями, чтобы заполучить это. Порадуйся за меня. За нас. Люди наконец-то приедут сюда ради чего-то стоящего.

Я ничего не ответила, бросив все силы на то, чтобы мои руки не дрожали в ее ладонях, а слезы не лились из глаз.

Скрипнула сетчатая дверь. Вышел отец с подносом — два настоящих кофе в настоящих кружках, со сгущенкой.

— У вас всё в порядке?

— Всё замечательно, папи, — ответила моя мать.

Я встала.

— Я ухожу.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как она закатила глаза.

— Ми корасон. Опять драма. Это у тебя с его стороны.

Я прошла через дом. Слышала, как они оба звали меня, но не остановилась.

Я шла ровным шагом, пока не хлопнула дверью своего «Джипа», снова взбудоражив померанцев.

Я сидела на подъездной дорожке, вцепившись обеими руками в руль, и дышала, считая до десяти.

Не помогло.

По щекам потекли слезы, соленая вода — горькая предательница, которая, вероятно, послушалась бы ее, ее магии, ее силы.

В отличие от меня — дочери, которая слишком много спорила, была слишком драматичной, годами трудилась, чтобы выбить себе скромное место в этом городе, но даже это оказалось слишком большой просьбой в жизни Марины Торрес.

Моим рукам было жарко. Центральная консоль «Джипа» слегка вибрировала. Я заставила себя остановиться.

Завела двигатель.

Я гнала по дороге над обрывом на небезопасной скорости, крутые повороты опасно притягивали шины моего «Джипа».

Меня накрыло на третьем повороте. Истиной, которую я знала всегда.