Я бы отдал всё на свете за этот смех, и, в каком-то смысле, так и делал — каждый месяц, когда больница выставляла мне счет за ее экспериментальное лечение. Лечение человеческой болезни в теле оборотня, ради которого мой бухгалтер перетасовывал цифры, чтобы моя сестра могла продолжать быть той, кто смеется.

— Ты говорил в последнее время с мамой или папой? — спросила она.

— Нет. — Я не собирался снова поднимать эту тему.

— Чейз…

— Просто скажи мне, как проходит лечение, пожалуйста.

Она вздохнула, но спорить не стала. Знала, что это гиблое дело. — Всё идет хорошо. Они же присылают тебе отчеты, ты знаешь.

— Я хочу услышать это от тебя.

— Мне кажется, болит меньше, чем раньше, но… иногда сложно сказать наверняка. Физическая реабилитация тоже вроде здорово помогает. Приятно, когда Маркус рядом, как напарник.

— Мэй…

— Люблю тебя! Не запори соревнования, ладно? Кто-то же должен за всё это дерьмо платить.

Я рассмеялся, пожалуй, впервые по-настоящему за долгое время.

— Ты же знаешь, я всегда с тобой.

Ее голос смягчился.

— Знаю. Я люблю тебя. И о себе тоже позаботься, хорошо?

— Пока, Мэй.

— Пока, Чейз.

Она повесила трубку.

Какое-то время я сидел с телефоном в руке. Снаружи всё так же кричали чайки.

Маркус передал привет.

Маркус, с которым я не разговаривал три года и четыре месяца. У которого было тринадцать штифтов в плече и мертвая карьера про-серфера.

Маркус, который находился в той же клинике в Майами, где поддерживали жизнь моей сестры, потому что мой бухгалтер оплачивал их счета из одной статьи расходов, и эта статья в таблицах, которые я не должен был видеть, называлась «Обязательства Переса».

Маркус, который перестал злиться. Который пил кофе с моей сестрой во внутреннем дворике. Который ждал меня.

Я встал.

Пошел в ванную, включил холодную воду, сунул голову под кран и держал так, пока не досчитал до пятнадцати, пока все эти таблицы и долги не отступили, и не остался только шум ледяной воды.

Ты отряхиваешься. Выходишь туда. Улыбаешься в камеры, со всей дури втыкаешь бутылку «РипТайд» в песок и получаешь за это деньги. Вычеркиваешь еще одну цифру из гроссбуха.

Я выпрямился и уставился на парня в зеркале.

Он выглядел загорелым, уставшим и так, будто заслужил всё то дерьмо, что на него надвигалось.

Я встряхнулся и вышел в коридор.

Таннер сидел на полу и ел банан. Диего нигде не было видно.

— Ты в норме?

— Я супер.

— Класс. Диего подцепил какую-то девчонку в лобби. Мы его не увидим минимум два часа. Идем чекать волны?

— Ага. — Я закрыл за собой дверь. — Погнали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СЕЛЕНА

Моя мать жила в доме, который для нее построил океан, — по крайней мере, так она любила говорить. Три этажа выбеленного кедра и окна от пола до потолка на обрыве, который, по словам инженеров, должен был обрушиться в море через двадцать лет. Что ж, прошло уже почти сорок, с тех пор, как мой отец построил его там, а он стоял крепче прежнего. Океан не собирался забирать Марину Торрес.

У них была договоренность.

Я сидела в своем «Джипе» на подъездной дорожке с выключенным двигателем, допивая остатки кофе с заправки и пытаясь вспомнить, зачем я вообще сюда приехала.

Я собиралась быть благоразумной. Таков был план. Я собиралась зайти туда и сказать — тем спокойным, профессиональным тоном, которым разговаривала в закусочной, когда туристы пытались вернуть деньги за растаявшее фруктовое эскимо, — что мой турнир проводится уже много лет, что черепахам Эллиота плевать на расписание трансляций «РипТайд», что полнолуние есть полнолуние и его нельзя перенести.

Я собиралась изложить свои аргументы.

Она собиралась выслушать.

Я не собиралась плакать.

Я не собиралась задавать тот вопрос, который на самом деле хотела задать, а именно: «Почему ты сделала это, не сказав мне?» Потому что я и так знала ответ.

Я вышла из «Джипа».

Я уже их слышала. Три высоких, истеричных лая, накладывающихся друг на друга. Они услышали двигатель еще до того, как я свернула на подъездную дорожку. К тому моменту, как я подошла к крыльцу, они уже выстроились в боевой порядок за входной дверью: впереди Киви, за ней — Гордо, трясущийся мелкой дрожью, а в самом конце — Тормента, вопящая благим матом, потому что Тормента есть Тормента.

Померанские шпицы — фамильяры моей матери.

Дверь открылась.

— Ми корасон! — сказал папа, расплываясь в улыбке до ушей. — Я и не знал, что ты сегодня приедешь.

— Да, сюрприз. — Я пожала плечами.

— Хочешь кофе? Я как раз сварил.

— У меня есть кофе.

— С заправки? — Он приподнял бровь.

Я кивнула.

— Я сварю тебе настоящий.